– Именно то, что сказал. Вы можете уезжать. Я вас не задерживаю.
– И это все?
– Вы же сами только этого и хотели.
– А как же обещания? Высокие гонорары и прочее…
– Вам ничего не обещали. Намечался… как это у вас называется… просмотр, кажется… Так вот, предполагался просмотр, который к тому же не состоялся. За просмотры никому денег не платят. Как-то так.
Юрганов от возмущения не сразу находится что сказать.
– Это невозможно!
– Отчего же невозможно? – черные выпуклые глаза Хратова ничего не выражают. – Очень даже возможно.
– Но вы обещали! Вы сорвали нас с места, заставили ждать несколько дней…
– Сочувствую, но ничем не могу помочь. Я не распоряжаюсь финансами. А уехать необходимо как можно быстрее, потому что с минуты на минуту должна прибыть супруга Захара Матвеевича с малолетним наследником…
– Так пусть супруга с нами и рассчитается, – перебивает его Юрганов.
– Настоятельно рекомендую вам ни в коем случае не обращаться к супруге Захара Матвеевича с таким предложением, – строго произносит Хратов. – Вы не получите ничего, кроме неприятностей. Постарайтесь уехать до того, как она прибудет. Транспорт будет ждать у крыльца. На сборы у вас полчаса, не более.
Были в их отношениях моменты, когда Юрганову казалось, что на моржеобразной физиономии Хратова проступает нечто человеческое, но сейчас на ней читается только одно послание: никаких денег. Забудьте. Юрганов, не прощаясь, выходит из кабинета и тащится сообщить новость сверчкам.
Он входит в трапезную, где завтракает общество, и объявляет:
– Друзья, собирайтесь, мы уезжаем.
Взрыв восторга. Сверчки бросают ложки, спрыгивают с лавок.
– Десять минут на сборы.
Общество бежит собираться. О том, что они отбывают несолоно хлебавши, Юрганов не упоминает. В конце концов, это не их забота. Есть директор театра, есть режиссер, а их, как детей при родителях, не должно заботить, откуда берутся деньги на жизнь.
Их это и впрямь не заботит. Собравшись в вестибюле, они складывают пакеты с костюмами у стенки и устраивают для кухни и горничных, вышедших их проводить, трогательную пантомиму «Прощание», а те не знают, смеяться или плакать, потому что представление одновременно вызывает и смех, и грусть.
Общество веселится и плачет от души. Даже Марта Рудольфовна, позабыв на миг о приближении хозяйки, перевоплощается в свою милостивую ипостась и произносит растроганно:
– Какие они все-таки умилительные…
Никто из бывших пленников не спохватывается: а время ли веселиться? Не лучше ли как можно скорее бежать из Бурлыжника, пока опять не посадили в клетку? Режиссер вынужден прервать веселье: