– Чушь! От кого обороняетесь? Кто на вас с оружием нападает?
– С оружием – никто. Но разве ты не видишь, что мы ходим по краю. Игры в концлагерь, разговоры про то, как жечь людей… Чем это все закончится? Сом постоянно подначивает Эрика на какие-то жестокости… Ты знаешь, что мальчишка собирается сжечь мышь, которую ему купили?
– Кто тебе это сказал? Ты преувеличиваешь. Эрик страшно избалован, но он не садист. Он не станет мучить зверька. А Сому просто нравится вас пугать.
– Может быть, не садист. Не знаю. Я не психиатр. Но он наверняка захочет сам проделать те ужасные вещи, о которых ему рассказывает Сом. И достаточно какой-нибудь случайности, чтобы…
– По-моему, у тебя паранойя. Это шестилетний мальчик. В этом возрасте все дети экспериментируют. Пробуют всё, до чего могут дотянуться. А вы – взрослые люди. Немного инфантильные, уж извини, но взрослые. Вы должны влиять на ребенка, воспитывать его, а не жаловаться на него…
– Ты, кажется, забыла про Сома. Вот кто на него влияет. При твоем попустительстве…
Обсуждение незаметно переходит в перепалку. Они уже обвиняют друг друга. Ольга спохватывается:
– Катя, я не спорить пришла, а за помощью. Ты ведь всегда за нас заступалась. Помоги нам. Мы с тобой, кажется, зашли в тупик, ударились в какие-то отвлеченные рассуждения. А надо довериться чувству. Я очень рассчитываю на твое чувство справедливости. Оно подскажет, помогать нам или не помогать.
Ольга, подняв голову, вглядывается в лицо возвышающейся над ней Екатерины, пытаясь прочитать на нем признаки сочувствия. Но свет ночника падает из комнаты в темный коридор и рисует лишь неподвижную статую, отлитую из темноты. «Почему она стоит на пороге, а не приглашает войти?» – думается вдруг Ольге. Голос Екатерины остается ровным и кажется таким же бездвижным, как тело.
– Лучше бы ты придерживалась рассудка, а не заговаривала о чувствах, – произносит Екатерина, и Ольгу поражает холодность ее тона. – Мои эмоции тебе не понравятся. Ты уверена, что я должна, да что там должна, обязана, как ты выражаешься, помочь вам? А если прямо, то угнать чужую машину. А я тебя спрошу: почему, с какой стати я должна вам помогать? Ах, наверное, из чувства гуманности, из идеи о том, что каждый порядочный человек должен помогать слабым, обязан их защищать. Но разве вы слабые? Разве вы считаете себя слабыми? Знаете, в чем ваша беда? Вы, лилипуты, как в той книжке, опутываете Гулливера сотнями канатов, не давая ему двинуться.
Ольга не может удержаться от восклицания, в котором смешивается удивление и негодование: