Крутой поворот, и впереди в полусотне метров неожиданно четко рисуются освещенные фарами фигурные кованые решетки ворот Бурлыжника.
– Идем на прорыв! – вопит Карл у меня над ухом, перекрывая рев мотора. – Газуй, Катя, газуй!
Екатерина вряд ли слышит его, однако я чувствую, как рванул навстречу препятствию бронетранспортер.
– Йеха! – залихватски визжит Карл на ковбойский манер.
Снаружи доносится глухой удар, скрежет металла – Бэтр разрывает ворота, как жук паутину, и вырывается на простор.
– Свобода! – неистово вопит Карл.
От возбуждения он прыгает на месте, едва не спихивая меня с сиденья.
– Эврипид, Эврипид, ты понял?! Мы на свободе!
Он плюхается рядом со мной, вновь вскакивает и гаркает:
– Варя!
Ему приходится кричать несколько раз, прежде чем она слышит его и протискивается к нам.
– Чего?
– Открой Катин люк.
К моему удивлению, строптивая Варвара безропотно и даже охотно повинуется. Нет, люди не так безнадежны, как мне иногда думается…
В распахнутый люк врывается поток свежего воздуха, а вместе с ним – запах свободы. Затертая фраза? Возможно. Но если кто-нибудь хочет ощутить истинный ее смысл, пусть помается в душной атмосфере закрытого железного ящика, отдающей запахом солярки, а затем откинет крышку… Мне невольно вспоминаются строки:
А в наши дни и воздух пахнет смертью: Открыть окно – что жилы отворить.
К чему это? Почему вдруг всплывает в памяти напоминание о смерти, когда мы наконец освободились и теперь наши жизни зависят исключительно от нас самих? Что за неуместный настрой? Радоваться надо, а не припоминать трагические стихи…
Карл, вероятно, что-то замечает. Хлопает меня по плечу:
– Эй, Эврипид! Отчего нос повесил?
Я не отвечаю. На меня вдруг обрушивается приступ грусти. Я вспоминаю, что мы убегаем не только от злодеев и крыс, но и от наших товарищей, которых, возможно, никогда больше не увидим. Мы бросаем дикого звереныша, Эрика, малолетнего сына покойного генерала. Должны были, но не сумели повлиять на него, используя странную ситуацию – взрослые люди, с виду почти неотличимые от детей, могли бы воспитывать мальчишку подобно тому, как безотчетно воздействует на ребенка всякий детский коллектив. Конечно, мы были не в силах перевоспитать его, но были обязаны хотя бы попытаться… А мы удрали.
Могли ли поступить по-иному? Карл прав. Наши женщины, во всяком случае Ольга, Лора и Маша, были в опасности. Мы не могли их защитить, и побег был единственным доступным нам видом защиты. Я не могу решить, позорно ли наше бегство, которое вряд ли кто-нибудь сумеет выдать за достойное отступление. Отступление предполагает продолжение битвы в будущем. Сохранение себя для победы в будущем. Мы отступаем в никуда.