Я не любил ловушки и учил им через нелюбовь, и нелюбовь свою от учеников не скрывал, потому что считал её важной. Ствол бьёт того, в кого целишь; ловушка бьёт того, кто ступил, — а ступить может и тот, в кого ты не целил: ребёнок со своего хутора, своя же баба, побредшая за хворостом, забывший про твою ловушку сосед. Земля, которую ты вооружил, не различает своих и чужих, и оттого вооружать её надо с умом и совестью, метить и помнить каждый зуб, снимать, когда ушёл враг, и сто раз думать, прежде чем поставить там, где ходят свои. Тех, кто ставил ловушки лихо, не помечая и не считая, я гонял злее, чем трусов, потому что лихая ловушка — это тот же слепой фугас Кыонга, только хуже: фугас Кыонга убил Кыонга, а лихая ловушка убьёт того, кто и не воевал вовсе. Земля — оружие обоюдоострое; кто вооружает её небрежно, тот режется сам.

* * *

Раз я видел, как работает земля, вооружённая с умом, — и не забуду, хоть и не любил этого видеть.

Патруль режима, человек двадцать, пошёл по тропе, которую мы загодя обчитали и засеяли зубами, — пошёл за нашим малым отрядом, что показался им нарочно и повёл их, отступая, как ведёт подсадная утка. Отряд вёл их по тропе расчётливо, не давая опомниться, и тропа эта ела их сама, без единого нашего выстрела в первые минуты. Головной сел на кол и закричал так, что у меня, лежавшего в стороне, свело зубы; колонна встала, сбилась, кто-то метнулся в сторону, в кусты, в само напрашивающееся укрытие, — и там его взяла доска с шипами; задние, услыхав крик и не видя врага, открыли пальбу в пустые кусты, в никуда, тратя патрон на страх; а отряд наш с двух сторон тихо положил тех, кто сбился в кучу на тропе, и ушёл прежде, чем подоспела их подмога. Двадцать вошло. Вышло, ковыляя и волоча своих, меньше половины, и ни одного из наших они не увидели в лицо. Земля сделала больше, чем сделали бы мы стволами, и сделала это тем, что просто была нашей землёй, знавшей, куда ступит чужой.

Тоана я к ловушкам приучал особо — не оттого, что он к ним рвался, а оттого, что в нём была та ровная злость, которой ловушка опасна: злому ловушка соблазнительна, она бьёт врага, когда тебя нет рядом, она множит твою месть без твоего риска. Я нарочно учил его не только ставить, но и снимать, и помечать, и считать, и думать про того, кто ступит не туда; учил совести ловушки прежде её хитрости, потому что хитрость в нём была своя, а совести в его ровной злости могло и не хватить. Лан, напротив, к ловушкам имела дар тихий и точный — её пальцы, что чисто резали проволоку, так же чисто вязали спуск, и в ней совесть была от природы, она сама, не спросясь, помечала и считала, и однажды сняла за мной зуб, который я по усталости забыл снять с тропы, по которой наутро шли свои, — сняла и ничего не сказала, только положила его передо мной, и я понял укор и принял его, потому что укор был по делу. Так в школе моей и это ремесло пошло из рук в руки — с нелюбовью и совестью, как я и хотел, потому что ремесло без совести в той земле было то же, что каток, только наш, и я не для того воевал с их катком, чтобы вырастить свой.