* * *
Главная сила ловушки была не в том, кого она убивала, а в том, кого она пугала, — и эту её силу, силу страха, я понял не сразу и, поняв, стал ценить выше убойной.
Убитый ловушкой — это один выбывший. А вот рота, узнавшая, что земля под ней живая и кусачая, что всякий шаг с тропы может стоить ноги, что куст таит кол, а тайник — гадюку, — эта рота меняется вся, целиком, не выбыв ни одним человеком. Она идёт медленно, щупая каждый шаг; она боится сойти с тропы, а тропа засеяна; она шарахается от всякого куста и всякого тайника; она тратит больше времени на страх, чем на дело, и устаёт от страха вернее, чем от ходьбы. Я видел, как менялись их части, походив по нашей засеянной земле: входили уверенно, выходили дёргаными, глядящими под ноги, вздрагивающими от шороха. Земля пугала их сильнее, чем мы, и страх этот шёл с ними за реку и оставался в них, и они слали в нашу зону всё неохотнее, потому что человек не любит идти туда, где сама земля под ним враг.
Я понял, что ловушка — оружие не столько против тела, сколько против духа, и стал ставить её и с этим расчётом: не только там, где она убьёт, но и там, где она напугает, где о ней расскажут, где она войдёт в их сны. Гадюка в тайнике убивала редко — но рассказ о ней шёл по их ротам, и они стали бояться шарить в наших тайниках, а это уже польза без единой смерти. Кол под дёрном калечил одного — но хромающего несли трое, и рота вставала, и страх перед колом гнал их на открытое, где их ждали мы. Я воевал страхом не меньше, чем железом, и страх этот стоил мне дёшево, а врагу дорого, потому что страх не лечится тётушкой Сау и не сменяется свежим из-за океана, он копится в человеке и подтачивает его изнутри.
Но у страха как оружия была та же изнанка, что у всякого нашего оружия, и я о ней не забывал. Страх, что мы сеяли в них, делал их не только осторожнее — он делал их злее и трусливее разом, а злой трус опаснее храброго: он жжёт деревни не по приказу даже, а от страха, он стреляет в каждый куст, он не берёт пленных, потому что боится. Сея в них страх перед землёй, я сеял и их жестокость к тем, кто на земле живёт, — и за мою ловушку платил после не только их солдат, но и крестьянин, которого этот напуганный солдат сжёг от страха. Я знал эту цену и всё же сеял страх, потому что напуганный враг воюет хуже, а воюющий хуже враг скорее уйдёт, — но знал и то, что страх обоюдоостр, как всё в той войне, и что, пугая врага, я делаю его опаснее для своих же, и что чистого оружия в той войне не было вовсе, было только взвешивание, какая цена меньше.