Была и кухня — отдельная хитрая наука, потому что варить под землёй так, чтобы дым не выдал, — это вам не котёл на дворе повесить. Старики выкладывали особый очаг, в котором дым не шёл столбом, а растекался по длинным земляным каналам, остывал, рассеивался и выходил наверх далеко в стороне, под кустом, тонкой, незаметной струйкой, какую можно принять за утренний пар над сырой землёй. Так мы варили рис и горячее, и горячее под землёй было не роскошью, а той малой человеческой вещью, что отделяет живущих от загнанных в нору зверей; и хитрый этот очаг, рассеивающий дым, был мне дорог не меньше, чем хитрый ход, рассеивающий ударную волну, потому что и тот и другой об одном — как остаться людьми и живыми там, где не должно быть ни людей, ни живых.

* * *

А однажды под землёй у нас родился человек, и эту ночь я запомнил ярче иных боёв.

Беженка с разорённого хутора, принятая в зону на сносях, разрешилась в госпитальной камере, при коптилке, под рукой тётушки Сау, — родила в трёх ярусах под выскобленной землёй, под гул их машин, что доносился даже сюда, в самую глубь, девочку, маленькую, сморщенную, орущую так, как орут только что пришедшие в мир, ещё не знающие, в какой мир пришли. И тётушка Сау на этот раз не велела затыкать рот, как затыкала раненым, — она дала ребёнку оторать своё, первый раз и единственный, потому что есть звуки, которые нельзя глушить кляпом, и крик новорождённого из них первый. Мы стояли вокруг, грубые, землёй пропахшие, в крови и в глине, люди войны, и слушали этот крик, и я видел на лицах то, чего война почти стёрла, — улыбку, тихую, неловкую, забытую. Под землёй, в темноте, среди мёртвых и зубов земли, кричал новый человек, и крик его был сильнее всего их железа, потому что железо умеет только отнимать, а тут, в нашей норе, под их катком, жизнь взяла и прибавила.

Мать назвала её именем, что значило «весна», — не я придумываю такие совпадения, их придумывает та земля, где детям дают имена времён года и надежд, не боясь сглазить. И я, глядя на это сморщенное орущее «весну», подумал то, что думал редко и чему сам удивился: вот ради чего всё. Не ради счёта, не ради латуни на груди, не ради того, чтоб за каждого мёртвого спросила сотня рук, — а ради того, чтоб в выскобленной, объявленной мёртвой земле рождались дети и кричали, что они живые, и чтоб было кому передать им однажды эту землю, отрытую заново. Школа моя множила тех, кто умеет отнимать жизнь у врага. А эта камера множила саму жизнь, тихо, без счёта, и без неё вся моя школа была бы пустой, потому что отнимать имеет смысл лишь там, где есть что сберегать, а сберегать мы собирались вот это — орущее, сморщенное, названное весной.