Яго огрызнулся, как пес, у которого отнимают кость:
– Гр-х-х-м! Я сам.
Однако продолжал молчать.
– Продолжаем, – скомандовал Юрганов. – Пока пропускаем этот момент. Родриго, переходите к следующей реплике.
– «Ты говорил, его ты ненавидишь», – продекламировал Родриго.
Яго молчал.
– Олег Павлович…
– Сейчас… сейчас вспомню… Ну что же это такое! Ведь знаю же, помню… вертится, на язык нейдет…
– Перерыв, – объявил Юрганов.
Мэтр был у него в руках. Оставалось лишь заякорить состояние ступора или, на худой конец, слегка наклонив голову вправо, попросить мэтра: «Не могу вспомнить, подскажите, пожалуйста». И потом было бы достаточно повторить фразу и жест, чтобы вогнать старика в оцепенение. Однако неожиданно для себя он испытал жалость к развенчанному кумиру. Нет, не жалость, пожалуй, но сочувствие. Юрганов хорошо представлял, как страшно сейчас Тюфякову. Его огромный некогда мир вдруг скукожился до размеров блиндажа, который приходится оборонять из последних сил, хуже того – обернулся землянкой, стены которой медленно сдвигаются, ползут одна навстречу другой, постепенно превращая укрытие в могилу. Помочь ему невозможно, добивать – жестоко и бессмысленно. Юрганов начал исподволь помогать. Старался создавать на сцене безопасные ситуации, где Тюфякова не клинило бы.
Да и у протестантов с падением кумира поостыл протестный пыл, студийцы увлеклись необычной задачей и даже стали гордиться, что участвуют в оригинальной современной постановке.
– В двадцать первом веке живем…
Юрганов все-таки их расшевелил и двинулся дальше. Он задумал использовать старость и (надо честно признать) бесталанность большинства актеров в качестве стилистического решения. Старичкам и старушкам не надо притворяться молодыми людьми, полными сил и энергии. Пусть остаются такими, какие есть. Медленные неуверенные движения, сбивчивая запинающаяся речь, кратковременные провалы памяти. Все это необходимо преувеличить, довести до гротеска в первых сценах, но затем, по мере развития действия, актеры будут как бы оживать, наполняться энергией и достигнут максимально посильного для них накала в финальных сценах. Студийцам такое решение понравилось. Теперь они с энтузиазмом исполняли любое указание Юрганова.
В один прекрасный день в разгар репетиции в зал вошел человек. Он приблизился к сцене и, нимало не заботясь о том, что перебивает актеров, громко произнес:
– Господин Юрганов, хочу с вами поговорить.
Режиссер, стоявший к нему спиной, обернулся. Дорогая одежда, худое морщинистое лицо, аура властности. Сразу видно, денежный мешок. Богатенький Буратино. Буржуй. Юрганов таких не выносил.