– А чего, Володя? Встань под знамена, – обрадовался Петруша. – Станешь лидером движения «Лилипуты против потепления».
– Сам ты лилипут! – злобно закричал Ленский, мгновенно выйдя из байронического образа.
Политическая дискуссия естественно перетекла в словесное побоище.
Остальные сверчки довольствуются традиционной фигой в кармане. Насмешками над тюрьмой и тюремщиками. Тренажерный зал переименован в барак, а Арсенал из Бурлыжника в Бурлаг. Охранников, естественно, иначе как вертухаями не именуют. И столь же естественно, только за глаза. Можно только дивиться тому, как в общем-то изолированные от реальной российской жизни минималы хорошо осведомлены о лагерном быте.
Карл с высоты своего криминального прошлого наблюдает за их играми с иронией и неодобрением. Он полагает, что тюрьма – слишком экзистенциальная тема, чтобы быть поводом для шуток.
– Любого из вас там в один секунд размазали бы.
– А тебя что, нет?
– Я – особь статья. Я свой, из бродяг.
Сверчки очень быстро приспособляются к неволе. Юрганов ожидает, что минималов подкосит растерянность, уныние, депрессия. А они быстро восстанавливают присутствие духа. Напротив, сам режиссер на время впадает в мрачность и уныние и оправдывает себя тем, что не привык к неволе. Они-то, мол, живут в состоянии несвободы постоянно и привыкли ко всякого рода ограничениям. И пока Юрганов угрюмо ворошит в мыслях эти рассуждения, ему вдруг приходит в голову, что он ни разу в жизни не задумывался о том, что есть свобода вообще и что такое свобода для него лично. Ничего не придумывает и приходит к выводу, что свобода – это отсутствие мыслей о свободе. Пока ты не задумываешься: «Свободен ли я?» – ты свободен. То есть ничем не скован, пока не уткнулся в стену. А это значит, что свобода не есть постоянное состояние и не может им быть. В один миг ты свободен, в другой нет, а то, что мы почитаем свободой, – это соотношение, при котором общее количество «свободных» мигов намного больше, чем «несвободных».
Разумеется, он не делится своими выводами ни с одним из сверчков, хотя ему хочется обсудить эту тему, предположим, со Стариком Калачевым, который наверняка поведает немало важного и ценного. Но положение обязывает. Режиссер не должен спускаться со своего Олимпа. Приходится, при всем его иерархическом величии, довольствоваться невольно подслушанными обрывками мудрости его подопечных. Попав из естественной неволи в неволю формальную, сверчки, разумеется, тоже раздумывают о свободе.
Карл вещает:
– Чего тут думать! Нет никакой свободы. Это только слово придумали, чтоб людей дурить. Есть воля, братцы, только воля. Либо человек на воле, либо…