Все прекрасно понимают, куда он клонит, и тактично молчат. Сеня, как всегда, встревает некстати:
– Она же не знала, что он ее задушит.
– Вот именно, Сенюнчик, не знала, – радуется подмоге Петруша. – То есть не подумала. А надо было бы подумать, присмотреться… Тогда бы увидела, что он не такой, как все, нестандартный и, стало быть, способен сотворить что угодно…
Вряд ли Марина понимает его намек, тем более что она не слышала недавний диспут между Лорой и Ленским, а самозваный афроамериканец наверняка жалеет о вздоре, который тогда наговорил.
Ольга решительно уводит разговор в безопасную сторону:
– Ты, Петя, сильно отстал от жизни. В современном театре Отелло давно не негр и даже не мавр. А белые актеры, которые его играют, уже не мажут лицо черной краской.
Эврипид возражает:
– Шекспир одиннадцать раз в пьесе употребил по отношению к Отелло определение «черный».
Ольга парирует мгновенно:
– А ты думаешь, «черная пятница» – это про дикаря с острова Робинзона Крузо? А «черные мысли» – это, конечно, мысли негров. А «черный день» – это день, когда негры пришли к власти.
Сеня тоже вносит в обсуждение свою лепту:
– Говорить «негры» нельзя.
– Негр или белый – какая разница, – возражает Татьяна. – Главное, что мужик. А от мужика всегда жди какой-нибудь гадости. Если не задушит, так в душу плюнет. Ты, Костя, лучше скажи, сколько раз Шекспир называет Отелло male shauvinist pig?
Анна Михайловна оживленно замечает:
– Ну, так любого мужика можно назвать безо всякого Шекспира.
Ей лучше знать – подкаблучника Йована она ласково зовет «моим поросеночком». Впрочем, любая, кому достался бы этот пухленький, румяненький серб, вряд ли нашла бы для него лучшее любовное прозвище. При этом Анна Михайловна, в отличие от Татьяны, не феминистка, но если ей выпадает случай кому-нибудь – хоть мужчине, хоть женщине, – по ее выражению, впендить, она никогда этой возможности не упускает. Чтоб знали. И уважали. Положение племенного вождя обязывает.
Йован делает вид, будто не о нем сказано.
Рассудил всех Старик:
– Вспомните лучше, что Христос сказал: пусть оставит человек отца и мать и прилепится к жене своей, и будут два одною плотью, так что они уже не двое, но одна плоть.
– Я не возражаю, – говорит Йован. – Надо прилепиться…
– Ах, какой молодец, – одобряет Матушка. – Христу он не возражает. Ишь, прилипала.
Лорелея с раздражением следит, как обсуждение удаляется все дальше и дальше от злободневной темы, и наконец не выдерживает:
– А я думаю, что Отелло просто срубил дерево не по себе!
– При чем тут Отелло?
Сверчки настолько увлекаются битвой убеждений, что забывают, кого они обсуждают под маской Отелло.