Данила предложил:
– Откажемся выполнять ее приказы. Объявляем голодовку.
Пришли наши дамы, которые знали от Масяни, как нас наказали. Сами они успели позавтракать, а нас стали убеждать, что мальчишку следует не игнорировать, но перевоспитывать.
Все заговорили разом:
– Как его перевоспитаешь, если он чуть что жалуется матери?
– Для начала перевоспитаем мать.
– Вот и объявим голодовку.
– Ей начхать.
– А вот поглядим. Как начнем пухнуть с голоду, она перепугается и даст обратный ход – выпустит Мастера на волю.
– А нас самих, по-твоему, не надо отпустить?!
– Ишь, захотел! Требования должны быть реальными…
Мы так и не пришли к согласию, когда появилась Масяня. Пропела с омерзительной ласковостью:
– Малыши, хватит сидеть взаперти, пора на воздух. Идите поиграйте. Эрик заждался.
Старик Калачев выступил народным дипломатом:
– Мария… простите, не знаю, как по отчеству…
– Макаровна.
– Мария Макаровна, передайте, пожалуйста, вашей хозяйке, что мы отказываемся выполнять ее незаконные требования, – произнес Старик с подчеркнуто старомодной любезностью.
Масяня расхохоталась.
– Ну, малявки, насмешили. Отказываетесь. Сами-то чего требуете?
– Мы требуем освободить нашего режиссера Кирилла Максимовича Юрганова и предоставить нам транспорт до Вышнего Волочка.
– Или что?
– Увидишь! – крикнул Карл.
– Напугал бабу березовой шишкой, – презрительно сказала Масяня и удалилась, посмеиваясь.
Старик Калачев неодобрительно покачал головой.
– Напрасно ты, Карлуша, нагрубил ей. Ох, как некультурно… Сопротивляться надо вежливо и с достоинством.
– Учту, – буркнул Карл.
Татьяна, сдернув с носа очки, уставилась на него злыми зелеными глазами, будто расчехлила два лазерных прицела:
– Вот за это вас, мужиков, никто не любит.
– Кто, Танечка, нас не любит? – вопросил Старик.
– Все, – отрезала Татьяна.
– Да я как-то прежде не замечал…
– Вы никогда ничего не замечаете. Вылезаете со своими глупыми решениями, никого не слушая, будто вы самые главные на свете…
Я шепотом подсказал:
– Male shauvinists pigs.
– Вот именно! Шовинизм и свинство! – крикнула Татьяна и вернула очки на место, будто без них не могла разглядеть, кто это сморозил такую пошлую остроту. – Я не хотела воевать. Вы меня силком в конфликт затащили. Чем насилие этой акулы отличается от вашего? Ваше еще хуже…
Маша попыталась ее утихомирить:
– Таня, теперь уже ничего не изменишь, а нам надо держаться вместе.
– Знаю. Все равно до слез обидно.
Теперь, когда вызов брошен, отступать назад зазорно. Народ разбрелся по бараку. Каждый клан держался наособицу – отдельно Племя, отдельно Община. Одиночки, как всегда, порознь. Сплотились, услышав шаги за дверями тренажерной.