Она встала с кресла медленно, держась за подлокотники. По стеночке подошла ближе. Указательным ткнула в листок, что я только что примагнитила к холодильнику.
— Выглядит очень аппетитно.
— Это Лунный тарт! Волшебный пирог, напитанный моей магией и лунным светом.
Я доверчиво прижалась к теплой и мягкой груди, прикрывая глаза от ощущения дома.
— Бабушка говорила, что лунный свет даже самую обычную вещь сделает необычной и особенной. А значит, и мой пирог сможет превратить в лекарство. Я вылечу тебя, мамочка! Правда…
Ладан под моей щекой запах сильнее, заглушая своим запахом аромат чайных роз. Нестерпимо захотелось чихнуть, но я только сильнее прижалась к маме.
— Правда, бабушка говорила, что мне сначала надо в полную силу войти. А луне — опуститься так близко к планете, чтобы и ночью было светло, как днем. Но ты ведь подождешь, мамочка? Я уже совсем взрослая. Чуть-чуть осталось.
Я тихо шмыгнула носом и крепче зажмурилась, чтобы не расстраивать маму. Широко улыбнулась, запрокидывая голову.
— Ты ведь дождешься, мамочка? Ты ведь сможешь?
Она не ответила. Только щелкнула меня по носу и мягко поцеловала в лоб.
— У меня было достаточно сил, Хью. Достаточно.
Рука изо всех сил сжимает ложку. Алюминий гнется, но боль внутри не становится меньше.
— Только луны нужной все не было. А когда вся ночь осветилась светом, словно день… Мамы уже три дня как не стало. Боги, я так ненавидела ее…
Голова упала на скрещенные руки. “Лунный тарт”. Кондитерская. Мечты. Кажется, в тот день я разучилась мечтать.
— Мамы больше не было, а эта проклятая луна висела так близко… Смотрела на меня своим холодным глазом и словно ухмылялась.
Вскидываю голову. Хью сидит напротив, пристально глядя мне в глаза. И в этом взгляде смешалось столько всего, что не хочется разбираться, не хочется вычленять эмоции. Тошно. Ему меня жалко? Ненавижу жалость.
— Как я могу теперь открыть кондитерскую?! Как могу назвать ее в честь пирога, что должен был стать спасением для самого близкого человека, но так и не стал?! Это было бы…предательством.
Теплая рука накрывает мою ладонь, и я только теперь чувствую дрожь, что пробивает все тело. И слезы, что катятся по щекам проливным дождем.
— Иди ко мне, маленькая.
Он встает, снова подхватывает меня на руки и несет в спальню. Стыд накрывает тяжелым шерстяным одеялом… Но я гоню его прочь, чувствуя, что в этих объятиях становится легче дышать.
— Удобно?
Я у стены, прижатая спиной к его груди. Он с краю кровати. И обнимает меня так бережно, так… осторожно. Словно боится поломать. Но я не тресну. Во мне уже совсем нечему ломаться, биться и трескаться.