Он отодвигает меня за плечи, пристально вглядываясь в мое лицо. Губы мои дрожат, ресницы — слиплись от невыплаканных слез. Больно. Паршиво. Тошно.
— Ложись в кровать, мэм. Я заварю чай с ромашкой.
И, смахнув с моих ресниц влагу, уходит на кухню.
А я падаю на пол, бессмысленным взглядом скользя по зеленому резному куполу из аспарагуса над головой.
Что я только что наделала?
Глава 28. Холодное послевкусие
Разминаю в небольшой тарелочке мягкие спелые бананы. Пахнет приторно сладко. И сливочно. Масло медленно топится на водяной бане. Желтое, яркое, словно солнце, утонувшее в сотейнике. Только не греет.
Отложив вилку, растираю ладони. Зябко. Целую неделю мне холодно. С тех пор, как я…
Поцеловала Хью.
А он отстранился.
Разбиваю в отдельную миску яйцо, методично взбивая его очередной вилкой. Желток перекручивается, мешается с белком. Вот и во мне все перекрутилось. Но так и не смешалось в однородную массу. И я не знаю, что с этим делать.
Нос не чует запахов. Язык — вкусов. Лишь лимонадное послевкусие и мятный холод, что пощипывает губы и кончик языка, растекается по небу и застывает в горле невысказанными словами.
— Так, Мэл, соберись!
Мне надо печь на заказ банановый кекс. И я должна постараться, потому что…
Сжимаю губы, пытаясь не расплакаться. В ушах снова звенит голос милой старушки, что попросила немного здоровья и времени, чтобы дожить до рождения внука. Успеть увидеть его. Успеть поздравить дочь. Успеть оставить память.
Листочки базилика неуверенно тянутся ко мне, касаются плеча, словно утешая и подбадривая. Половник взмывает вверх, подлетает к столу и неуверенно застывает, осознав, что не нужен. Заставляю себя улыбнуться.
По лицу, застывшему марципановой белой маской, начинают растекаться тонкой паутинкой трещины от растянутых в стороны губ. Наверно, со стороны я похожа на странного грустного клоуна. Вот только смешить тут некого.
Смартфон тихонько вибрирует. Звук кажется слишком громким в этой приглушенной, будто замороженной кухне. Базилик испуганно сворачивает листочки, а я роняю вилку — она звякает так жалобно, словно тоже боится разбить тишину. И лишь холодильник все так же мерно гудит, будто все происходящее его совсем не касается.
Хью: Мелли, бросай все и выходи. И можешь даже не одеваться.
И хитрый, подмигивающий смайлик.
Словно ничего не изменилось.
А я помню.
Помню, как посмурнело его лицо, когда он отстранился. Помню напряженные руки. Сжатые в кулаки пальцы. Помню шторм эмоций внутри этих глаз: настороженность, искра боли, серый пепел поверх… И нежность, что убивает сильнее злых слов, которые так и не сорвались с языка.