Пытаюсь представить серьезного Джонатана, что гоняется за кем-то, словно шкодный подросток. Не получается.
— А ты не хочешь? — Дебби окидывает Шэннон хитрым лисьим взглядом, что так и твердит: нам-то не ври, детка, мы все про тебя знаем. — Между вами так и летают искры. Пара танцев, горячий секс в подсобке — и вот ты не унылая девственница, а нормальная современная девчонка.
— Мне через месяц возвращаться в Уиллстоун. Смысл начинать то, чему вскоре предстоит закончиться? И кто вообще сказал, что я девственница?
— А кто у тебя был первым? Толстый томик учебника по истории или лупа из книжного хранилища?
Оставляю этих двоих и дальше препираться и, толкнув бедром дверь, захожу в новенькую чистенькую кухню.
Шум и ритмичную музыку сменяет приглушенная тишина. Облокачиваюсь на стол и прикрываю глаза. За дверью люди, танцы, разговоры. А здесь — мой маленький мирок, освещенный лишь светом фонарей за окном. Подушечки пальцев проходятся по гладкой столешнице, и под ребрами зажигается маленькое солнышко, способное согреть не только меня.
— Мама, — сжимаю в пальцах серебрянной колечко, что привычно висит на шее.
“Ты — свет”.
Губы еле шевелятся, проговаривая мамины слова, выгравированные на внутренней стороне металла. Они служат вечным напоминанием о том, какова сила настоящей любви. Любви, для которой тебя всегда достаточно.
— Мама, я, кажется, стала взрослой. И счастливой.
Миниатюрные лунные тарталетки, как символ кондитерской, стоят на широком подносе. Задумчиво беру одну из них и подношу к губам, когда дверь неожиданно открывается, впуская внутрь зажигательную музыку и Алекса.
— Мэл, мы можем поговорить?
Он прикрывает дверь и неловко мнется на пороге, не решаясь пройти внутрь. И тягучая карамель внутри начинает горчить.
— Да, конечно. Проходи.
Откладываю тарталетку. Стряхиваю крошки с рук. Хочется привычно спрятаться, опустить глаза в пол, но я смотрю прямо, не чувствуя за собой ни капли вины.
— Прости.
В одном этом слове столько боли, что она бьет под дых. Так непривычно для этого вечера, окутанного уютном и нужностью.
— Прости, что не поверил тебе тогда.
Теперь уже его пальцы касаются стола, сжимаясь до побеления. И я даже в этом полумраке с расстояния в несколько десятков шагов вижу, как дрожат его белесые ресницы.
— Как Скай? — спрашиваю, не уверенная, что желаю слышать ответ. Но и не спросить не могу.
— Не знаю, Мэл. Мы… не общаемся. Она не хочет.
— А ты?
— Я знаю ее с пятнадцати лет. Она мой друг. Может, плохой человек. Я не оправдываю ее, не пойми неправильно. Но…
Грустно улыбаюсь и подхожу ближе, накрывая эти напряженные пальцы ладонями.