Глаза распахиваются сами собой. Привычная кривая ухмылка растягивает его губы, в глазах — настороженность вперемешку с дикой, нерастраченной нежностью. И ни намека на отчаянную близость, что мне только что померещилась.
— Это все кошка. Ами. Она…
И зачем только оправдываюсь?
— Тс-с-с.
Ладонь накрывает мой рот, и нос заполняет запах лимона, микрозелени и родной кухни. Хью пахнет…домом. Моим домом.
Подхватывает на руки и, не слушая моих визгов, несет в квартиру. А у меня на лице расцветает шальная улыбка.
— Ты думаешь, чего меня так долго не было в Айронвуде? Думаешь, занят был?
Опускается на кровать, устраивая меня у себя на коленях. Пытаюсь сбежать — пресекает попытку, утыкается лбом в лоб и вдыхает с кожи мой запах, скользя кончиком носа по скуле.
— Нет, Мелли. Просто хотел, чтобы и ты соскучилась по мне так же, как я скучаю.
Затихаю в этих объятиях, боясь разрушить хрупкое равновесие. Уронив голову ему на грудь, молча слушаю перестук сердца, что словно синхронизировалось с моим. Бьет мерно, гулко, выстукивая мое имя. Мне хочется верить в это.
— Пока ты спала, — голос шуршит в моих волосах, пробегается дыханием по затылку, щекочет шею, — я посчитал, во сколько обойдется открытие кондитерской.
Не вслушиваюсь в слова, убаюканная интонациями, и поэтому не сразу понимаю, о чем он говорит. А когда осознаю — чувствую, как между нами снова вырастает стена. Кирпичик по кирпичику. Слово за словом. Секунда за секундой. И тишина больше не кажется уютной. Нет. Она звенит битой посудой, запахом больничной палаты, стеклянными пробирками с капельками крови, вкусом железа во рту.
Скатываюсь с коленей и, оказавшись на полу, отползаю к стене. Ногти впиваются в ладони легко, взрезая кожу, словно нож масло. Не хочу кондитерскую. Не хочу…предавать память.
Судорожное тяжелое дыхание и горькая соль на губах. Почему?! Почему вместо морского побережья и парней с кубиками пресса у меня тот, кто походя может выпотрошить наизнанку, разобрать по кусочкам, как на мясном рынке?! И соберет ли потом? Он вообще понимает, что сейчас со мной делает?!
— Мелли, разве помогать людям в память о твоей маме — это предательство?
Хью подкрадывается тихо, как кот на мягких лапах. Опускается передо мной на колени, заглядывая в глаза. Снизу вверх. А я не хочу говорить. Не хочу отвечать. Не хочу думать.
И потому подаюсь вперед, впечатываясь в него губами. Заставляя молчать. Пусть заткнется. Боги, пусть он просто заткнется.
Губы его холодные, колкие. На вкус, как лимонная мята. И неподвижные.
— Не надо так со мной, Мелли. Разве я заслужил?