Прикрываю глаза и медленно выдыхаю через нос, сжав ладони в кулаки. Базилик, чувствуя неладное, начинает из кухни пованивать на всю квартиру. Кухонный топорик угрожающе зависает в воздухе прямо на пороге спальни, нервно покачиваясь из стороны в сторону.
— О, привет, друг! Вовремя ты. Я очень хочу есть. Готов слона сожрать.
Хью хватает топорик за рукоятку и выходит из спальни, продолжая балаболить:
— У вас там как, в холодильнике слон не завалялся?
И как у него до сих пор язык не отсох?
Накрываюсь с головой пледом, вдыхая полюбившийся запах. Здесь, в этой импровизированной постели, пахнет им. И кажется, будто Хью меня обнимает. Не так, как сейчас — суматошно, едва касаясь, словно издевается, проверяя мои нервы на прочность. А по-настоящему — медленно, долго и так, словно без меня ему нечем дышать. На глаза наворачиваются слезы.
Я устала.
Каждый день мы говорим о кондитерской: спорим из-за названия, рисуем эскизы вывесок, выбираем цвет краски для стен… Почти каждый вечер он остается на ночь. Иногда фальшиво поет мне колыбельные перед сном...
Но ни слова о нас.
И порой кажется, что он так мстит.
— Мэм, — Хью заглядывает в спальню уже одетый в красную фирменную толстовку и кепку, — я побежал. Завтрак на столе. Обязательно поешь, Мелли. А то покусаю!
Клацнув зубами напоследок, посылает воздушный поцелуй и уходит. Слышу, как со стуком захлопывается входная дверь, а в квартире становится непривычно пусто. Будто он забрал с собой не только себя, но и то, что делает мой дом моим домом.
Вечером мы снова сидим на заваленной бумажками кухне. Хью примостился у окна и крутит в пальцах цветной маркет, задумчиво нахмурив брови. Бесит. Как же он меня бесит.
— Хью, ты совсем не понимаешь, да?!
Мои руки взлетают над головой в порыве злости. Базилик боязливо тянется к моему плечу листочками, но, вздрагивая, отступает. Форточки распахиваются от порыва сильного ветра. Со стола на пол летят разноцветные заметки, а по коже проходится холодок, заставляющий приглушить голос. И лишь Хью сидит все так же, лениво перекидывая маркер из ладони в ладонь.
— Мне больно, Хью! Я не могу слышать это название! Какая разница как мы назовем эту кондитерскую, если она все равно закроется максимум через полгода?
Обессиленно падаю на пол, подгребая колени к груди. Слезы бьют в переносицу, заставляя глубоко вдохнуть. Придурок Хью, разве он не понимает, что нет смысла строить то, что скоро развалится?
— Дурочка ты, Мелли.
Одно неуловимое движение, и вот он уже рядом. Обнимает за плечи и притягивает к себе, слегка раскачивая.