Чайник с тихим щелчком отключается. Налить кипятка в кружку, выйти на лоджию, вдохнуть полной грудью. Мама, кажется, я начала жить.
Смотрю через стекло в комнату. Солнце давно встало, а вот этот балбес, что теперь зовется моим парнем — все еще нет. Как-то незаметно он обустроил в моей маленькой квартирке себе угол. Теперь в спальне у противоположной от кровати стены на полу лежит толстое мягкое одеяло, заменяющее ему матрац, а рядом стоит небольшая низкая табуретка вместо тумбочки. И как бы я ни старалась, выпнуть Хью из моей квартиры теперь практически нереально.
Он лежит, свернувшись в клубочек, словно большой лохматый и верный пес. Домашние штаны сползли с талии вниз, открывая вид на две ямочки на пояснице. Пальцы сводит от желания прикоснуться к ним, и я еле успеваю удержать кружку, что почти выскользнула из моих рук. Просила ведь одеваться, но он только криво улыбается и продолжает меня дразнить своим подкачанным торсом с косыми мышцами пресса, что уходят под пояс штанов, и мимолетными поцелуями в щеку, кончик носа, лоб. Он делает все, чтобы я желала настоящего поцелуя… Но не целует. Наглый отвратительный тип.
— Хью, тебе на работу не пора?
Не удержавшись, зарываюсь пальцами в растрепанные со сна волосы. Бордовые прядки уже выцвели, и без них он выглядит беззащитнее.
— Мелли, у меня вы-ход-ной.
Горячая со сна рука обвивает меня за талию и роняет рядом с собой на одеяло. Утыкаюсь носом в ямочку между ключицами. Хочется мурчать и тереться щекой о его ладони. И в кого я только превращаюсь?
— Выходной у тебя вчера был. Сегодня — рабочий день.
Спускаюсь пальцами по обнаженному торсу в поисках уязвимых мест для щекотки. И мигом оказываюсь подмята мужским телом. Голубые глаза сонно щурятся, но губы уже лукаво изгибаются.
— Мэм… — голос чуть хриплый со сна, мурлычащий и тягучий. — А ты снова нарываешься?
Кончик его носа задевает скулу, проводит линию до шеи, вызывая мурашки. По ключице скользит горячее дыхание, и низ живота опаляет жаром. Хью склоняется ниже. И пока я задыхаюсь от лимонного запаха, въевшегося в кожу и под нее, его пальцы ныряют под край пижамной рубашки, задирая ту до самых ребер. А потом мягкие губы касаются солнечного сплетения, оставляя за собой влажный пылающий след.
— Но это бесполезно, Мелли.
Он вдруг скатывается с меня, аккуратно поправляет рубашку, разглаживая складки ткани. И, потянувшись так, что я слышу хруст позвонков, подмигивает:
— Нет кондитерской — нет поцелуев. И я советовал бы тебе поторопиться, а то какой-нибудь проныра уведет наше помещение прямо у нас из-под носа.