Хью не отрывает глаз от дороги.
За те несколько часов, что мы едем, он не произнес ни слова.
Смотрю на сильные пальцы, лежащие на руле так, словно он — его продолжение. На линию шеи, по которой хочется пройтись губами. На стаканчик остывшего кофе. И слезы замирают в солнечном сплетении мелкой и острой галькой.
Открываю рот, чтобы хоть как-то разрушить эту напряженную тишину, такую непрошенную в этом мире соленого воздуха и закатного солнца. И тут же закрываю, подавившись собственными мыслями. А что я скажу?
— Через полчаса заправка. Остановимся.
Голос спокойный и такой… чужой. И это спокойствие бьет сильнее самой лютой пощечины. Как-то в детстве я упала с качели и пропахала носом асфальт до каменной крошки. Кажется, мне и тогда не было так больно.
— Хорошо.
Шэннон ерзает на моем плече и накидывает себе на голову кофту, прикрывая лицо от розового света.
— Вы так и будете перекидываться лишь ничего не значащими фразами?
Хью молчит. Я тоже.
Невидимая стена между нами протянулась на сотни миль в ширину. Приложи ладонь — и не почувствуешь ничего, кроме холода. Ударь по ней — и пылинки не отлетит. Монолит и тишина вместо громкого стука сердца. И под ребрами — пустота. Им нечего больше удерживать в своих костяных оковах.
— Какие же вы придурки. Ну и молчите дальше.
Шэннон отворачивается от меня, опираясь лбом о дверцу старого пикапа. И я прикрываю глаза.
Я хотела бы сделать шаг навстречу. Но боюсь, что тогда боль станет еще сильнее.
На заправке закупаемся снеками и литрами энергетика.
— Это все вредно. И для желудка, и для кожи, и для нервной системы, — нудит Шэннон, но первая закидывается ядреной смесью из крепкого кофе и сахарного безумия.
— Жить вообще вредно.
Хью набрасывает мне на плечи свою красную толстовку и тут же отходит в сторону, проверяя, не спустило ли колеса.
— Вы так и будете молчать всю дорогу? — снова не выдерживает Шэннон и тычет пальцами мне под ребра.
— А что говорить? Ты же видишь, я ему больше не нужна.
Пожимаю плечами, согретыми теплом чужого тела, что так небрежно брошено на мое.
— Мэл, ты дура?
Она закатывает глаза и, не выпуская из рук жестянку с кофе, трет виски.
— Если бы ты была ему не нужна, он бы не поехал на другой конец штата ради незнакомой девчонки.
В груди из-под этой мелкой и острой галькой начинает пробиваться маленький росток надежды, но я упрямо его давлю ногами.
— Он просто хороший человек.
— А ты тогда просто большая дура.
Допив безвкусную бурду из банки, Шэннон садится на заднее сиденье, громко хлопнув дверью. А я смотрю на горящие тусклым светом вывески, вдыхаю запах бензина и дорожной пыли и борюсь с желанием броситься вперед и, вырвал у Хью из рук насос, положить его большие ладони себе на плечи. Прямо под плотную ткань толстовки. И чтобы каштаново-синие пряди падали на мое лицо, сплетаясь с рыжими кудрями в едином порыве. И чтобы в глазах напротив снова появились лукавые искорки. И чтобы его сердце под моими пальцами снова отстукивало лишь мое имя.