— Едем?
Хью поднимается с корточек и отряхивает ладони, вопросительно поглядывая на меня. На лбу пыльный след, на джинсах — зеленые пятна от травы. Не отстираются.
Вежливый тон. Отстраненное лицо.
Шэннон ошибается.
Тот вечер сломал все.
И снова мерное потряхивание машины, убаюкивающее лучше любой колыбельной. Проселочная дорога стелется под машиной ямами и ухабами. Звездное небо почти скрылось под пеленой тумана. И лишь птицы ночные издают немного пугающие звуки.
— Я сейчас место для остановки найду, — голос Хью в этой тишине звучит так громко, что Шэннон просыпается. — Надо передохнуть, глаза устали.
— Да… — она потягивается, упираясь ладонями в обшивку пикапа. — Без проблем. Девочкам тоже надо…отдохнуть.
Смущенно опускаю взгляд, хотя кого мне здесь стесняться? Хью, который чуть ли не на руках носил меня до туалета, когда я еле стояла на ногах? Кажется, будто это было в какой-то другой жизни.
Той, где мне не надо было делать вид, что я ничего больше не чувствую.
Через сорок минут выезжает к небольшой поляне, на которой уже стоит ярко разукрашенный фургон. У костра сидят люди в балахонистых цветных одеждах. Свирель в руках у одного из них издает такие приятные звуки, что хочется непременно присоединиться к этой дружной компании и тоже петь песни, кружиться вокруг взвивающегося пламени и не думать о проблемах, что ждут впереди. Но в прямой спине Хью угадывается явное напряжение. И я гадаю, остановимся мы здесь или поедем дальше.
Все решает Шэннон, выпрыгнувшая из пикапа.
— Фрилав, ребята!
Резинка соскальзывает с ее густых волос, и те рассыпаются по плечам черной волной. Широкая вязаная кофта медленно сползает со смуглого плеча, и я даже из машины вижу, как один из парней провожает это движение заинтересованным взглядом.
— Фрилав, сестра! Куда путь держишь?
Землисто-травяной пряный запах заполняет легкие, разбавляя соль, что осела в них. Хью выходит наружу, оставляя машину заведенной. Готов к любому повороту?
Но Шэннон, кажется, чувствует себя здесь как дома.
— Мэл, Хью! Идите к нам!
Она сидит на бревне у костра, изящно скрестив ноги. Тот самый парень протягивает ей банку пива и жареную сосиску.
— Бери, сестра, бери. Мир этот не любит одиночек, ибо мы братья в нем.
— И сестры, — кивает Шэннон, так впиваясь зубами в эту несчастную сосиску, словно голодала целую вечность до этого.
— Пойдем?
— Мэм, держись рядом. Поняла? — сильные пальцы запрокидывают голову, пытливо вглядываясь мне в глаза. — Ничего не есть, ни пить из чужих рук. Будут предлагать курнуть — отказывайся. Будут приставать — зови. Я всегда где-то на расстоянии вытянутой руки. Поняла?