— Надо, наверно, подготовиться как-то… — шепчу растерянно, опустив руки ему на грудь. Пальцы задумчиво проходятся по мышцам, слегка царапая кожу. Хью вздрагивает, и довольная улыбка сама собой расползается по моему лицу — не одной же мне терять голову?
— Поспать тебе надо, Мелли.
Хью отстраняется, подхватывает меня на руки и решительно направляется к выходу из кондитерской.
— Не хочешь поставить меня на землю?
— Не хочешь занять свой милый ротик чем-нибудь более приятным?
Сказала бы я, чего хочу, но Хью смотрит не на меня, а на распахнутую перед нами дверь.
— Чего стоим?
— Думаю, как закрыть “Тарт” не спуская тебя с рук.
— Спусти.
— А вдруг сбежишь?
Подаюсь ближе и, удивляясь своей смелости, провожу кончиком языка по его шее от ключицы и до кадыка. Солоновато и мурашисто так, что внутренности сжимаются от этого незнакомого ощущения. Хью нервно сглатывает, и я, довольно жмурясь, снова утыкаюсь лбом ему в грудь.
— А ты рисковая девочка, да, Мелли? — голос хриплый, проходится вибрацией по венам, отдается эхом в низу живота.
— Не понимаю, о чем ты. Закрой уже как-нибудь дверь и пойдем…домой.
Он несет меня на руках до самой квартиры. И лишь там, занеся в ванну, опускает на пол.
— Готовься ко сну, мэм. Завтра будет тяжёлый день.
Вздрагиваю, понимая, что совсем успела позабыть про угрозы Скайлер.
Хью уходит, плотно прикрывая за собой дверь. И я ныряю под душ в надежде, что он вернется и залезет следом. Кажется, сегодня приличная девочка во мне окончательно пала смертью храбрых.
Прохладные струи бьют по плечам, превращая усталость и слова Скайлер в пыль, что стекает по спине и, растворившись в воде, исчезает в стоке. Губка с мылом скользит по телу медленно, цепляясь за каждую клеточку, которой так отчаянно хочется чужих прикосновений. Но Хью не приходит.
— Ложись, Мелли. Надо выспаться, — говорит он, когда я, расстроенная, выхожу из ванной комнаты.
Полотенце, обмотанное вокруг тела, словно бы случайно падает на пол. Смотрю на Хью напряженно. Что будет делать теперь?
Даже в темноте вижу, как расширяются его зрачки, а ладони сжимаются в кулаки. Пульс мой ускоряется и ныряет куда-то вниз, отчаянной волной бьется о бедра, вибрирует в животе. Пересохшие губы холодит ночной воздух и тишина, в которой лишь судорожное дыхание едва уловимым ритмом отдается в ушах и теле.
— Глупая, замерзнешь.
Неровный шаг. Моя любимая ночнушка в его руках. Заострившиеся скулы и ладони, что держат ее, продевая через мою голову.
— Вот так…
Пальцы едва уловимо касаются плеч, груди и бедер, оправляя ткань. Губы ловят приоткрытые в возмущении губы.