Раз из раза, из ночи в ночь.
На колени я встану,
Языком прикоснусь
Ты обязана мне помочь.
Фальшивое пение проникает сквозь стены и мои поры, просачиваясь прямо под ребра. Мне никто до Хью не пел песен. Тем более таких.
Отомсти мне губами, детка.
Стоны пей полной грудью, детка.
Опустись на колени, детка.
И я лягу меж твоих ног.
— Что это за песня?
— Серенада, Мелли. Нравится?
Смеюсь, прислонившись лбом к стиральной машинке. В нос бьет запах порошка и чистого белья.
— Слушать, как ты мечтаешь снова забраться мне между ног?
— Знать, что я для тебя и песню на ходу придумаю. Только улыбнись.
И пока я размышляю, что на это ответить, Хью добавляет:
— И почему лишь между ног? О, ты даже не представляешь, как извращенно работает моя фантазия, когда я думаю о тебе.
— Хью, мне правда надо побыть одной хотя бы десять минут. Прости.
Голос его смолкает. И мне становится страшно от внезапной тишины. Рука уже тянется к щеколде. Плевать на стыд и желание сбежать. Лишь бы Хью не исчез так, словно его никогда и не было. Мне не простит этого ни базилик, ни кухонный топорик. И я сама себе не прощу.
— Я уйду на полчаса, Мелли. А потом вернусь.
Слышу, как отдаляются его шаги. Как проворачивается во входной двери ключ. Как со скрипом открывается дверь.
И тихое:
— Я всегда к тебе возвращаюсь, — я слышу тоже.
Теплая вода смывает с опустошенного тела пот, следы от горячих поцелуев и мой стыд. И чего я так разволновалась? Это же Хью. Тот, кто пророс в меня стержнем, чтобы не было больно.
Наспех вытеревшись полотенцем, надеваю привычное домашнее платье, пересиливая желание закутаться в бесформенный балахон. Мэл, ты такая трусиха… И как только хватило смелости раздеться перед ним?
Ставлю чайник, доставая из холодильника яйца на самый простой бисквит. Взгляд падает на створку шкафчика, где когда-то стоял пузырек с росой луноцвета, и на губах расцветает улыбка. Теплое чувство согревает изнутри. Кажется, я физически ощущаю, как глаза загораются мягким, счастливым светом.
— Кто поможет взбить яйца?
Венчики наперегонки летят ко мне из шкафчика. Базилик презрительно шелестит листочками, выдавая замудренный звук, похожий на фырк, и отворачивается к окну.
— Не грусти, маленький. Без тебя на этой кухне никак.
Терпкое благоухание заполняет пространство. Из окна снова тянет таким привычным кофейным ароматом. И вроде все как прежде… Но кожа пылает там, где касались ее пальцы, и все еще пахнет лимонадом.
Таймер на духовке раздается одновременно с щелчком открывающейся двери. Выбегаю в прихожую, не успев остановить ноги, что живут своей жизнью. Тело рвется вперед — утонуть в объятьях, распластавшись по этому торсу. Подтвердить право прикасаться, целовать и шутить тупые шутки, петь идиотские песни, кормить бисквитом и знать, что это есть между нами. Он есть.