— Фаустина? — вдруг обеспокоился Ги. — В чем дело?
Она подняла на него свои большие глаза, глубокие, как бездна океана.
— Я чувствую себя ужасно одинокой, — тихо сказала она.
Ги медленно кивнул.
— Это из-за того, что видела сегодня днем, да?
— Не знаю. Ги, я не хочу спать сегодня ночью одна.
Писатель почувствовал, будто получил удар в живот.
Фаустина встала и повернулась к нему спиной.
— Помоги мне развязать шнурки, — попросила она тем же печальным тоном.
Ги несколько секунд стоял, не шевелясь, прежде чем его пальцы схватили ремешки и развязали узлы.
Корсет перестал давить, и Фаустина вздохнула с облегчением.
Ги позволил ей закончить раздеваться, а сам прошел в соседнюю маленькую уборную, где доделал свои приготовления ко сну и надел льняную ночную рубашку.
Он застал Фаустину уже лежащей в постели.
Как только он скользнул к ней, он почувствовал ее наготу.
Она прижалась к нему, прижав лицо к его шее.
Ее нога обхватила его, коснулась его бедра, на которое она опустилась.
Постепенно все ее тело прижалось к его. Он почувствовал ее грудь у себя на руке, ее таз у своего бедра.
Рука Фаустины погладила его грудь, живот.
Ее дыхание стало чаще, горячее.
Затем она схватила его за подбородок и заставила повернуть лицо к себе, чтобы поцеловать.
Ее язык захватил его рот целиком, она прижалась к языку Ги и обняла его, наслаждаясь его вкусом.
Поцелуй стал страстнее, их губы расходились, чтобы тут же с грохотом соединиться снова, их дыхание стало прерывистым, и Ги начал проводить руками по изгибам молодой женщины.
Затем она заставила его снять ночную рубашку и скользнула на него.
Ее бедра прижались к его, грудь прижалась к груди Ги, который задрожал от этой восхитительной ласки.
Их руки переплелись, их руки обнялись, и таз Фаустины несколько раз выгнулся, словно призыв, в то время как Ги чувствовал, что его полностью втягивает.
Он схватил ее грудь, прижав к себе, а затем кончиками пальцев проследил изгиб ее поясницы до ягодиц, которые он возбужденно погладил.
Одним движением таза Фаустина притянула его к себе, и, проникая в нее, он почувствовал столь сладкое тепло, что оно поднялось вверх, наполнив его мозг своей влажной маслянистостью.
Ему захотелось кончить немедленно, но он сдержался.
Нужно было продлить этот момент.
Их мирок вне мира.
Обмениваться своими вкусами, своим удовольствием.
Делиться друг с другом.
Не торопиться.
Среди окружающего хаоса это слияние тел было единственной эмоцией, которую они могли контролировать, которую они имели право продлить или прервать. Нужно было этим насладиться.
Этот миг был как спелый плод на необитаемом острове.