Вечером, сидя перед тарелкой, Ги сидел неподвижно, не в силах проглотить ни кусочка.
Фрустрация бурлила в нем, ее волны будоражили его разум, он тихо гудел у него в ушах, словно напоминая, что он ничего не может сделать.
Фрустрация от того, что он не может действовать, но также и от осознания, что он совсем близок к разгадке загадок, поставленных Крокмитаном.
Ги чувствовал это внутри себя: решение о том, чем было это чудовище, находилось прямо перед ними, но он не мог его распознать.
Это было записано в преступлениях. В поступках убийцы.
Ги испытывал такое же раздражение, как и тогда, когда чувствовал, что правильная фраза вертится у него на кончике пера, но не может правильно воплотить её на бумаге.
Только на кону стояли человеческие жизни.
Он отодвинул тарелку и встал перед камином в гостиной, чтобы очистить ум, созерцая пламя.
В результате он получил лишь гипнотическое убаюкивание, которое только усилило его усталость. На третьем зевке он решил подняться в спальню, не попрощавшись с Фаустиной и Хенксом, которые заканчивали ужин.
Он обрызгал лицо прохладной водой и посмотрел на себя в зеркало.
Мокрые пряди волос медленно рассыпались по его пораненному лбу, словно лапки черной паучихи, вылезающей из своего укрытия.
Ямочка между бровями показалась ему глубже, чем обычно.
Он похудел. Щеки впали, подчеркнув углы челюстей и подбородка.
Темные круги под глазами увеличили веки, синяки на висках стали темнее.
Ему нужен был отдых. Нужно было отдохнуть.
Не после того, что я пережил этой ночью.
Он все еще слышал крики Люс Лемэр, бесконечную агонию.
Ги тут же заблокировал свои мысли.
Хотя бы на несколько часов перестать думать обо всем этом, перестать предполагать, перестать делать выводы, перестать анализировать.
Просто забыть.
Погрузиться в пустоту отдыха. Без посторонних мыслей.
Он потянулся, и его позвонки хрустнули один за другим.
Три едва слышных стука раздались у двери.
Просто отдохнуть пару часов.
Ги приоткрыл дверь, гадая, что его ждет: нотации Хенкса или...
Два сапфира Фаустины пристально смотрели на него.
Не спрашивая его мнения, она толкнула дверь и вошла в комнату, сопровождаемая шуршанием атласа ее платья.
Она внимательно посмотрела на танцующий отблеск керосиновой лампы, стоящей на комоде, и, не найдя, где сесть, опустилась на кровать.
Поскольку она ничего не говорила, осматривая комнату, Ги указал на свой обнаженный торс:
— Я собирался ложиться спать, и, как ты заметишь, я не одет, чтобы принимать гостей.
Фаустина не ответила, пробегая взглядом по нескольким книгам, разбросанным тут и там, рассматривая сложенную одежду в открытом ящике или сапоги Ги, забытые в углу комнаты.