У нас не было этого зарождающегося Интернета, но шестнадцать крупных ежедневных газет только в Париже, с утра до выхода вечернего тиража в двадцать один час тридцать минут, чтобы держать нас в курсе событий в любой момент, каждый в поисках информации, отличной от соседа, мы не знали нынешней унификации информации. Вы ничего не создали, дети мои, вы лишь заменили, а порой даже утратили.
Потеряли человечность. Свободу. Простоту.
Заменили и ускорили. Чтобы все шло еще быстрее.
Но мы такие же. И это повторение той же эпохи. Те же страхи. Мы боялись иностранцев, иммигрантов, столь непохожих на нас, банд из пригородов, которых мы называли «апашами» и которые грабили буржуа, приезжая в Париж. Наука была одновременно полна надежд и пугала возможными излишествами. Мы жили в страхе перед бушующим анархистским терроризмом, а порой и перед ультранационалистами. Духовность переживала глубокий кризис: в связи с отделением церкви от государства верующие вели войну с атеистами и наоборот. Бедность была бедствием, опустошавшим Францию и ее соседей, доводившим до предела миллионы людей, разъедавшим население до мелких, многочисленных, но локальных восстаний, которые история забыла. Фондовые рынки по всему миру были в азарте, что стало предвестником будущих войн.
Мы пережили все это.
И, в глубине души, многие знали, что рано или поздно все это накопится и взорвется из-за отсутствия решения.
Но прежде чем Европа, а затем и другие страны мира поднялись на восстание, прежде чем мы разлетелись на куски, началась война.
Я не говорю, что она была запланирована, но я часто задавал себе вопрос, действительно ли мы сделали все, чтобы она не произошла. Потому что война решила все эти проблемы — на время. Страхи перенаселения при перегруженной продовольственной экономике, проблемы социальной сплоченности, насилия, утраченной духовности, промышленного перепроизводства, финансовых рынков, которые настроили против себя общественность многочисленными скандалами, включая скандал с «Юнион-Женераль» или «Панамский скандал» — и это лишь два из многих, короче говоря, все, что готовило почву для крупной революции, вся питательная среда для гнева, который в конце концов стал бы неуправляемым, — все это было сметено войной.
Нация сплотилась, как она умеет это делать в такие моменты, экономика восстановления оживила финансовые рынки, рынок труда, потребность в иностранной рабочей силе и ее принятие, успокоила идеологические войны, смягчила насилие и так далее.
Я не говорю, что эта война была желаемой, но она, вероятно, спасла общество в том виде, в каком мы его знаем до сих пор.