Я прожил весь этот век и стал свидетелем постепенной трансформации общества.
То, что я предвидел в том 1900 году, оказалось совершенно верным.
И я не могу завершить рассказ о своих воспоминаниях без этого траурного эпилога, ибо чувствую, что ухожу навсегда.
Эпохи сменяют друг друга, но люди снова и снова пережевывают одно и то же. Меняется менталитет, а не то, что переживают люди.
Писательство было моей музой до сегодняшнего дня. Я принес ему в жертву свою жизнь.
Она была моей любовью. Конечно, со временем я, опять же, в конце концов, вновь почувствовал потребность делиться своими чувствами, своим жизненным путем, потребность быть вдвоем, чтобы мчаться по жизни. Я нашел человека, с которым могу делить дни и ночи, и знаю, что с их весьма современным взглядом на любовь мои современники не простят мне этих отношений.
Ибо через четыре года после событий, о которых здесь рассказывается, я женился на юной Луизе в день ее девятнадцатилетия. В конечном счете, больше всего меня будут упрекать не в нашей тринадцатилетней разнице в возрасте, а в том, что я принял любовь молодой женщины, которая видела во мне скорее своего спасителя, чем мужа, и которая в свою очередь хотела спасти меня.
Возможно, в этом и заключается циничное условие того, кто полностью посвящает себя писательству: быть способным лишь на урезанные отношения с человеческой любовью, ибо написание книг — это единственная любовница.
Что касается чувства вины и раскаяния, я никогда не испытывал их за то, что хладнокровно убил Гюстава Леграна. Никогда. Слова позволили мне разобрать то, что я чувствовал, и мои книги питались этим. Но не моя совесть.
Находясь в преклонном возрасте, я готов покинуть этот мир без сожалений. Потому что теперь я знаю, что его ждет. Я понял, что жизнь людей — это проклятие. Вечное повторение.
В то время как наступает двадцать первый век, я слышу, как дети этого времени говорят мне, что они живут в новую эпоху, полную вызовов, кризисов и будущих открытий, что они стоят на пороге века, наполненного обещаниями и неопределенностями.
И я знаю, что это не так. Та «ультра-коммуникация, - о которой мне рассказывают, мало чем отличается от прежней. В Париже у нас было столько сборов почты и ежедневных рассылок, что мы обменивались письмами несколько раз в день обменивались открытками, у нас была пневматическая почта, чтобы доставлять письма еще быстрее, телеграммы — чтобы доставлять их еще дальше, и даже «Быстрые гонцы» на велосипедах у каждого кафе или на каждом углу, способные доставить сообщение куда угодно за гроши.