— Вот и ты! — воскликнула она с удовлетворением. — Опять прячешься, чтобы что-то нацарапать в своих тетрадях!
— Я пишу, Фаустина, а не царапаю.
— Тот, кто создает, пишет, а ты, с тех пор как я тебя знаю, только царапаешь! Ну же, пойдем, — добавила она, одновременно властная и улыбающаяся, — мы сорвем сливы, я испеку тебе пирог к чаю.
Ги пробормотал несколько протестов для вида, хотя и знал, что бесполезно противиться Фаустине, когда она что-то решила.
В Эльсенере молодая женщина преобразилась.
С течением недель ее тревога рассеялась, ее мрачный нрав сменился большей игривостью, Фаустина успокоилась. Она не говорила или почти не говорила о Милане и Розе, своих подругах, тех девушках из «Будуара себя, - убитых отцом Камиллом и Маркусом Лестером. Их смерть, вероятно, все еще занимала некоторые часы ее ночей, однако они больше не преследовали ее. Фаустина примирилась с чувством вины, гневом и разочарованием. Она смирилась.
Неделя за неделей ее характер смягчался, как и настроение. Даже черты ее лица смягчились: уголки ее полных губ теперь тянулись вверх, ее голубой взгляд стал менее пронзительным, менее суровым. Когда эти два опала останавливались на нем, Ги чувствовал, что его больше не изучают, не проникают в его сокровенное, а овевают благожелательным светом.
Только ее волосы оставались такими же темными под летним солнцем.
Фаустина была прекраснее, чем когда-либо.
И еще более желанной.
Ги чувствовал, что они кружат друг вокруг друга, что она играет с ним в кошки-мышки, и все же он был неспособен предпринять что-либо.
Что-то продолжало вставать между ними. Что-то, что Ги не мог определить.
Фаустина взяла его за руку и потянула к фруктовым садам, на опушке леса.
— Собирай только самые спелые! Из них получится более сладкий сок для моего пирога.
Ги послушался, и корзина уже начала хорошо наполняться, когда в зарослях внезапно что-то зашевелилось и оттуда вышла высокая стройная фигура.
Человек был столь же высок, сколь и худ, с впавшими щеками и глазами, выступающими скулами и надбровными дугами, седеющими волосами. И на этом контрасты не заканчивались: его взгляд был столь же пугающим, сколь белыми были его зубы. Мышцы под его челюстями напряглись, когда он подошел к паре. Вслед за ним выскочили две собаки — коричневые дворняги с белыми пятнами.
— Сегодня я хорошо поохотился, — бросил он с хищной улыбкой.
Он поднял перед собой веревку, на которой висели два зайца и один фазан.
Кивком подбородка он поздоровался с Фаустиной, затем окинул Ги взглядом, прежде чем направиться к замку, держа ружье на плече.