Он любил читать, все было так просто.
Читать ради чтения. И не обременять себя выбором.
Читать ради слов, чтобы погрузиться в чтение, путешествовать, искать смысл.
В этом заключалось все удовольствие, достаточное для его счастья.
Невинный читатель, столь же чистый, сколь и простодушный.
Читал ли он когда-нибудь одну из книг Ги? Это было маловероятно. Тем не менее, на мгновение писателю понравилось представить, что их пути пересеклись, когда он читал что-то; что мальчик познакомился с ним через его слова, а он сам узнал Луи среди своей плеяды читателей.
Он остановился на трех предметах, аккуратно разложенных посреди стола.
Три предмета, контрастировавшие с остальным.
Лежала едва начатая булочка, сложенный старый свитер, покрытый пылью и изъеденный молью, и осколок разбитого зеркала.
Ги сел на табуретку и пристально посмотрел на эту странную комбинацию.
Он повернулся, чтобы осмотреть комнату, и заметил комод с открытым последним ящиком.
Опрокинутый тумбочка, сдернутые на пол простыни и разбросанные книги не оставляли никаких сомнений в том, что здесь произошло.
Луи сопротивлялся.
Вероятно, недолго, но он защищался.
Дверь была взломана, крошечный замок валялся в дверном проеме.
Поскольку это было его ремеслом, Ги придавал смысл всему. Он хотел, чтобы у всего было свое объяснение.
А эта композиция на столе не поддавалась никакой логике.
Помимо повреждений, нанесенных в ходе борьбы, в комнате царил порядок. У Луи почти ничего не было, кроме книг.
Почему он разместил эти три предмета здесь, на видном месте?
Ги еще раз осмотрел комнату.
Он заметил маленький ржавый гвоздь, вбитый в стену. Под ним пыль образовала треугольник.
Та же форма, что и у обломанного куска зеркала. Именно там оно обычно висело.
Его сняли, чтобы положить на стол.
Не было никакой логичной причины собирать эти три предмета вместе.
Разве что хотели, чтобы их заметили.
Сообщение.
Ги поднял булочку.
Она не черствая. Вчерашняя.
Никаких особых следов. Тогда Ги прощупал свитер, но безрезультатно.
Он уже собирался взять кусок зеркала, когда его пальцы замерли над полированной поверхностью.
Под первыми двумя предметами не было никакого сообщения. Если это действительно был способ самовыражения, то он был гораздо более тонким.
Ги колебался, затем наклонился, чтобы подуть на зеркало.
На мгновение появился рисунок.
Сердце, перечеркнутое большим крестом.
Это действительно было сообщение.
Но вдруг Ги понял, что, возможно, оно было написано не рукой ребенка.
Тот, кто совершил эти зверства, оставил после себя записку.
На языке, столь же абсурдном, как тот, которым он высказался здесь, с этой семьей.