Между признанием человеческого прогресса и ощущением угнетения и глубокой меланхолии, как будто человек не только выкопал здесь обещание славного будущего, но и похоронил часть той естественной простоты, которая еще делала его ребенком этой земли, а не колонизатором мира, который, тем не менее, видел его рождение. Метрополитен был лишь началом сложной сети, предназначенной для перевозки тел, мозгов, информации; сети, которая принимала бы множество форм, поддерживаемых наукой для ускорения цивилизации. Внезапно он обрел уверенность, что ступал по первым галереям того, что однажды предстанет как некрополь, где человечество похоронило воспоминания о своей природе, о своей гармонии с жизнью. Оно только что оставило там последние следы своей эволюции.
Здесь скоро будут покоиться остатки нашей невинности, — подумал он, поднимаясь по ступенькам к свежему воздуху.
Башни дворца Трокадеро, этой неоготической соборной церкви прогресса, простирали свои гигантские тени на писателя.
Его пронзила неодолимая дрожь, когда он созерцал их в свете заката.
Там, наверху, погибла женщина, выслеженная и убитая Хубрисом.
Маркусом Лестером. Часовщиком.
Параллель с тем, что он переживал сейчас, беспокоила Ги. Она возвращала его к его убеждениям о свободной воле, об отсутствии судьбы.
Как он мог теперь быть в этом так уверен?
За четыре месяца он дважды погружался в тайну преступления.
И не в классическое убийство из-за любви или алчности, а в более экстремальное, исключительное, повторяющееся — из-за извращения.
И оба раза это было связано со временем.
Какое безумие обитало в умах людей на заре этого двадцатого века?
Ги купил входной билет и поспешил спуститься по набережной к Сене, пробираясь сквозь плотную толпу, которая наслаждалась как каникулами, так и голубым небом, придя на то, что было завершением самой грандиозной Всемирной выставки за всю историю человечества.
Он узнал эти впечатляющие здания с их столь разнообразной архитектурой — миниатюру мира, растянувшуюся всего на несколько километров, эти леса из редких пород деревьев, посаженные за несколько недель, эти прогуливающиеся, глаза которых все еще были ошеломлены волнами великолепия, которое они только что открыли для себя, под Парижем были вырыты пещеры, воссозданы подземные шахты, народы со всех концов света, всех культур, посреди диорам поразительного реализма. Восхищение, казалось, не имело конца.
На другом берегу реки огромные выставочные залы почти заставляли Эйфелеву башню казаться маленькой; в них был представлен полный спектр того, что промышленность и наука сделали возможным за последние пятьдесят лет, к чему добавлялись все новые изобретения и проекты будущего.