При мысли о писателе в груди молодой женщины сжался узел.
Она чувствовала себя разочарованной из-за него.
Разочарована тем, что не может ему помочь. В нем было столько жизни, но он отвергал ее, он задавливал ее, придавливал на самое дно своего существа.
И он систематически отвергал руку, которую она ему протягивала.
Во имя чего? Во имя его произведений?
Возможно ли, чтобы произведение превосходило личность человека? До такой степени, чтобы поработить его, заставить отрицать свою человечность, чтобы он стал лишь проводником, инструментом для распространения идеи?
Так ли рождались великие учения?
Идеи как самостоятельная энергия, способная подчинять людей, чтобы управлять ими, заставлять их воплощать и распространять эти идеи?
Идеи, философский материал, мысль как нечто внешнее, движущее людьми словно марионетками — разве это не безумие?
Фаустина видела, насколько Ги отрицал собственное существование.
Разве не так было со всеми великими мыслителями?
На мгновение Фаустина обрела уверенность, что человечество — лишь плод эксперимента, направленного на материализацию некой более абстрактной сущности: жизни, мысли, эфира космоса.
Бог?
Было ли это тем самым Богом? Абстрактной мыслью, нуждающейся в формах жизни, чтобы подчинить их себе и воплотиться в них?
Фаустина чувствовала, как ее уносит к странным концепциям.
Но они внезапно ускользнули от нее. Как рыба, едва вытащенная из воды, слизистая и сопротивляющаяся, стремящаяся вернуться обратно, они проскользнули сквозь сетку ее анализа и снова растворились в океане возможностей.
Чистая мысль не хотела попадать в ее сети.
Похоже, она не была хорошим проводником.
Фаустина надела тонкий серебряный браслет — подарок одного из поклонников — и спустилась в тишину особняка.
В это время не было никаких сомнений, что за завтраком она будет одна, не считая персонала Хенкса.
Однако, войдя в столовую, она с удивлением обнаружила там чашку дымящегося чая, тост с абрикосовым джемом — ее любимым — и что-то длинное, спрятанное под вышитой салфеткой.
Ги вошел из кухни, неся в одной руке банку меда, а в другой — тарелку с нарезанным хлебом.
— А, мне показалось, что я слышал, как ты готовилась, — сказал он. — Я заварил тебе чай с бергамотом, как ты любишь, и приготовил все, что ты ешь. Вот, садись. Скоро будут горячие маленькие мадленки.
Фаустина подчинилась, удивленная и в то же время польщенная таким вниманием. Она сразу же сдержала свою радость: она знала Ги, он был способен на все, и разочарование могло оказаться столь же сильным, как и удовольствие, если она слишком быстро увлечется.