— Наоборот, — вмешался Ги, — он даст свое согласие.
— Вы с нами всего три месяца, а уже думаете, что знаете все лучше нас? — раздраженно спросил Фолсом.
— Моя специальность, доктор, — это темная сторона каждого человека. А у священника из Шеренса она общеизвестна, насколько я понял. Он не сможет нам в чем-то отказать. Все дело в том, как попросить. Максимилиан, когда мы можем приступить к делу?
— Как можно скорее.
— Уже завтра?
Хенкс поднял перед собой властный указательный палец:
— Время не ждет. У нас мало времени, не так ли? Так зачем же ждать? К тому же, есть вещи, которые лучше делать за спиной общества, пока люди спят. Осквернение мертвых — одна из таких. Я заведу машину, мы поедем к господину священнику. Господа, берите теплую одежду и фонари.
Флюгер на колокольне медленно вращался, издавая скрип.
Шерэнс спал.
Небольшие каменные домики с покрытыми мхом сланцевыми крышами. Только ветер время от времени свистел в переулках, ударяясь о ставни, словно песочный человек, следящий за сном деревни.
Кладбище примыкало к церкви — это был прямоугольник запущенной травы, на котором надгробия со временем накренились.
Реми Лебуэ, Ги и Фаустина держали по фонарю, а помощник Болларт поставил свой на монументе павшим и сам сел на могилу.
Доктор Фолсом и Максимилиан Хенкс ждали в стороне, пока двое жандармов копали, вздыхая.
Отец Горон наблюдал за эксгумацией, прижимая Библию к своему выпуклому животу.
Убедить его не потребовалось много времени: несколько слов, шепнутых Хенксом на ухо, — и он размяк. В следующие секунды он дал свое согласие, явно больше из любви к своему ежедневному покою, чем из соображений этики.
Ги не пришлось упоминать о внебрачном сыне священника — Хенкс знал всю историю лучше него.
Каждый удар лопаты заставлял священника вздрагивать и искажал его лицо выражением страдания, словно сталь вонзалась в его плоть, а не в землю.
Лопаты следовали одна за другой, воздвигая сбоку холмик — дополнительный вал между деревней и кощунством, совершавшимся в ее самом сердце.
Августовские дни не были особенно жаркими, но ночи становились холодными. Прохладный, коварный ветер пронизывал пустошь, хлестал поля и проникал между домами, как только поднималась луна.
Фаустина вдруг задрожала и прижалась к Ги.
— Прости, что я подошла так близко, — прошептала она, — но я здесь только из-за тебя.
Стараясь ответить в том же доверительном тоне, Ги прикоснулся губами к ее уху:
— Мне кажется, я тебя не заставлял
— Мое присутствие тебя беспокоит? Ты предпочитаешь, чтобы я отошла?
Пряди волос коснулись губ Ги. Нет.