Не уютно. Нет. Уют умер вчера вместе с моей дочерью, в той проклятой комнате, где пахло кровью и металлом. Но хотя бы не так сыро.
— Езжай, Джонатан.
— Да, госпожа. — Он помялся, глядя на мое лицо, освещенное мертвенным светом камня. — Держитесь.
Я отвернулась к окну, в темноту, где молчаливо стоял дом врага.
— Я не собираюсь падать, старина.
Он больше ничего не сказал. Через несколько минут старая карета, скрипя всеми своими немощными костями, развернулась и покатилась обратно в ночь. Потом в шуме дождя стих и стук копыт лошадей.
Я осталась одна.
Глава 10
Перед домом генерала Моравиа. В распряжённой карете, намертво перегородившей дорогу. С корзиной пирожков, остывающим чаем и такой яростью внутри, что ею можно было бы отапливать этот огромный мраморный склеп до самой весны.
Я налила чай в серебряную кружку. Руки дрожали так, что напиток расплескался, обжигая пальцы, но я не обратила внимания. Чай оказался крепким, терпким, с горчинкой бергамота. Он обжёг язык, прошёл по горлу огненной нитью, разлился теплом в груди, и я впервые за весь день смогла вдохнуть без боли.
Почти.
Я съела половину пирожка с мясом. Потом заставила себя съесть вторую половину. Не потому что хотела. Потому что войну нельзя вести на пустой желудок, а я ее только что объявила.
Желудок тут же отозвался тупой, ноющей болью. Я поморщилась, прижав ладонь к груди. Проклятая изжога. Опять. Словно организм решил, что одного стресса мало, нужно добавить физический дискомфорт. Я сглотнула, чувствуя, как кислота поднимается по пищеводу, обжигая горло.
Потом забралась глубже в карету, закрыла дверцу на тяжелый медный засов, укуталась в шаль и попыталась устроиться.
Ноги не помещались. Совсем. Я вытянула их — уперлась каблуками в противоположное сиденье. Подогнула — тут же заныли колени. Повернулась боком — в поясницу впилась жесткая деревянная кромка спинки. Села иначе — съехала подушка, и голова оказалась на жестком подлокотнике.
— Проклятье, — прошептала я в темноту.
И тут же замерла.
Проклятье.
Генерал сказал то же самое. Там, в зале. Когда вуаль слетела с моего лица. Когда ребенок потянулся ко мне. Когда Моравиа посмотрел на меня. Потом на портрет Лотессы. Потом снова на меня.
Почему? Что он увидел? Сходство? Призрак? Тень моей дочери в моих глазах? Или что-то такое, чего я сама в себе не знала, но что он, с его звериным, хищным чутьем, распознал мгновенно?
Я стиснула зубы так, что заныли скулы, и резко отвернулась к окну.
Нет. Не думать. Не о нём. Не сейчас.
Где-то наверху, в доме, горел свет. Я не знала, была ли это детская. Кабинет. Спальня. Комната, где теперь стояла колыбель моего внука. Я смотрела на этот прямоугольник света до тех пор, пока глаза не начали слипаться, а янтарное свечение камня не стало расплываться.