Глава 44
Утро началось с писем.
Джонатан привёз их затемно, когда небо ещё висело над поместьем тяжёлой, мокрой пеленой. Красивая коробочка оказалась неестественно лёгкой для своего размера. Внутри — пачка, туго перевязанная выцветшей голубой лентой, когда-то шёлковой, теперь истёртой в бахрому. Я долго смотрела на знакомые петли почерка, прежде чем пальцы коснулись узла.
Шёлк скользнул по коже, как холодное дыхание.
Пальцы дрожали от страха. Словно стоило разорвать эту ленту — и я окончательно похороню дочь. Или, наоборот, верну её. Но только на бумаге. Я не знала, готова ли я к этой боли? Вернуть ее на несколько минут, чтобы потом снова осознать, что ее больше нет. Нет, конечно, не готова. Но я должна выяснить правду.
Первые строки ударили в солнечное сплетение.
«Мамочка...»
Я улыбнулась. Слёзы выступили сразу, горячие и солёные, размывая чёрные чернила. Именно так она обращалась ко мне с детства. Когда сдирала коленки на брусчатке. Когда пряталась за складками моего платья во время грозы, вжимаясь мокрым носом в бархат. Когда впервые уехала из дома на день и прислала открытку с нарисованным кривым сердцем.
Я читала. Бумага шуршала, воскрешая воспоминания. Я смеялась сквозь сжатые зубы, когда она описывала, как генерал Моравиа случайно наступил на подол ее платья во время танца. Плакала, когда жаловалась на тоску по дому. Иногда прижимала листы к лицу, вдыхая пустоту. Бумага пахла пылью, чернилами и ничем. Её духи, которые мы вместе выбирали, фиалка и сандал, давно выветрились.
Потом дошла до последних писем.
«Уважаемая мамочка...»
Я нахмурилась. Перечитала. Строка не изменилась. Официальная. Выровненная. Будто писала не дочь, а придворный секретарь.
Следующее.
«Уважаемая матушка...»
Я замерла. Лист дрогнул в руках, смяв угол.
Ещё одно. Снова: «Уважаемая матушка...»
Я вытряхнула всё содержимое на кровать. Бумага рассыпалась по коленям, как снег. Ранние. Поздние. Я раскладывала их по порядку, выстраивая хронологию из чернил, отступов и знаков препинания.
Нет. Дело было не в замужестве. Не в переезде в этот роскошный дом, где ей предстояло быть хозяйкой. И даже не во времени.
Я встала, отложив письма, и пошла к столу, беря бумагу и чернильницу. И тут же принялась выставлять даты писем, чтобы понять, где произошел разрыв.
Я заметила его почти сразу. Первое письмо — теплое, пропитанное любовью, рассказывало о том, что она немного приболела. Я помню, что тогда порывалась приехать, но она сказала, что ничего серьезного. Просто легкое недомогание. И доктор вот-вот приедет.
И потом через два дня письмо, которое напоминало разговор сквозь зубы. Она писала, что с ней все в порядке. Что я могу не беспокоиться. Коротко, сухо, официально.