Я промолчала, вспоминая жуткие крики их комнаты мужа и грустные голоса докторов.
— Я спасла мою девочку от самого страшного, доверила ее вам, а вы не смогли ее уберечь. Как вы думаете, какого мнения я о вас, господин генерал?
Он сделал ещё один шаг. Теперь мы стояли так близко, что я чувствовала жар его тела. Пахла дождем, кожей и чем-то древним, пробуждающимся.
— Маркиза, — произнес он, и в голосе прозвучала мольба. — Он... тронул ее?
— Нет, — я подняла ладонь, останавливая его. — Не успел. Сначала я, потом срочное замужество. Он попросту не успел.
Теперь моя очередь спрашивать.
Он замолчал. Ждал.
— Я ответила на ваш вопрос, — сказала я, выдерживая его взгляд. — Теперь вы ответите на мой.
Тишина в комнате стала абсолютной. Даже дождь за окном, казалось, стих, прислушиваясь.
— Почему я не имею права видеть внука в ваше отсутствие?
Генерал смотрел на меня так, словно видел впервые. Не маркизу. Не врага. Не сумасшедшую бабушку. А женщину. Которая прошла через ад. Которая потеряла дочь. Которая была отравлена. Которая стояла перед ним и требовала не милости, а справедливости.
И впервые за всё время он не находил слов.
Глава 77. Дракон
Фляга лежала на столике возле колыбели. Маленькая. Плоская. Обтянутая потемневшей кожей, с серебряной крышкой, тускло поблёскивающей в свете ламп.
Я смотрел на неё уже несколько минут и не двигался.
В детской было тихо. Слишком тихо после того, что здесь произошло.
Я не стал слушать оправдания. Не стал разбирать, сколько капель она давала ребёнку, как часто и с какого дня. Всё это уже неважно. Главное, что ребёнок в безопасности.
Я стоял в детской и смотрел на флягу.
Ром. Моего сына поили ромом. Не успокаивали. Не укачивали. Не заботились. Его просто опаивали, чтобы он был тихим и не мешал кормилице отдыхать.
Я медленно протянул руку и взял флягу. Кожа хрустнула под пальцами, сухая и ломкая, как старая перчатка. Металл крышки был холодным. От самой фляги исходил слабый, сладковатый запах — жжёный сахар, патока, та самая грязная, липкая нота, которую маркиза уловила первой.
Столько дней я думал, что ребёнок спокоен. Столько дней я принимал тишину за порядок. За результат хорошего ухода, правильной кормилицы, налаженного режима. Столько дней в моём доме мой сын спал не потому, что ему было хорошо, а потому, что взрослым так было удобнее.
Я сжал флягу сильнее. Серебряная крышка вдавилась в ладонь, оставив на коже красный полумесяц. Чешуя на предплечье шевельнулась — едва заметно, под рукавом мундира. Она всегда реагировала на гнев. На тот, что сидит глубоко, в самой сердцевине, и медленно, методично выжигает всё, что попадается на пути.