Впервые за утро мне захотелось не кричать. Не ломиться в двери. Не угрожать.
Мне захотелось завыть. Выть на этот серый, равнодушный дом, на это небо, на этого человека, который забрал у меня всё, оставив лишь этот крошечный, жалкий кусочек боли.
Но я не завыла. Я стиснула зубы.
Я только крепче сжала чашку в руке. Так крепко, что пальцы побелели. А потом раздался тонкий, хрустальный звон, и ладонь обожгло.
Я опустила глаза. Тонкий фарфор треснул и развалился в моих пальцах, осколки впились в кожу, и по запястью потекла тонкая, горячая струйка крови, смешиваясь с остатками холодного чая.
Я не почувствовала боли. Я только крепче прижала окровавленную руку к груди, подняла глаза к окнам и прошептала в пустоту:
— Я здесь, малыш. Я всё ещё здесь. И я никуда не уйду.
Глава 15
К полудню я начала подозревать, что генерал Моравиа обладает даром, который страшнее любой магии или военной хитрости.
Он умел выигрывать войну молчанием.
Это было возмутительно. И совершенно невыносимо.
Я сидела в своей карете, поджав ноги так, что колени упирались в противоположное сиденье, и смотрела на дом. Дом смотрел в ответ полным, ледяным равнодушием. Из труб шёл густой дым, пахнущий жареным мясом и травами. На кухне готовили обед. Слуги носили корзины с бельём. Кто-то методично подметал дорожки, сметая листья. Кто-то мыл окна, стирая грязь после дождя.
Мир продолжал существовать так, словно мать покойной хозяйки не перегородила единственный подъезд к особняку. Словно её горя и ярости не существовало вовсе. Они просто игнорировали меня, превратив в часть ландшафта, в досадный, но привычный элемент декора.
Я откусила кусок пирожка с капустой. Он уже успел остыть, тесто стало резиновым, начинка — пресной. Как и чай в моей кружке. Как и моё терпение, которое таяло быстрее льда на весеннем солнце.
— Нет, ну это просто хамство, — пробормотала я, глядя на безупречно чистые ступени крыльца.
Карета, разумеется, не ответила. Только старый магический камень под ногами тихо потрескивал, отдавая последние крохи тепла.
Я выглянула в окно. И как раз вовремя.
Потому что к дому, объезжая мои укрепления по обочине, подъезжала телега. Большая, грубая, гружённая мешками с мукой. Лошадь, фыркая и кося глазом на мою чёрную карету, бодро катилась по дороге, пока её кучер не увидел препятствие во всей красе.
Лошадь остановилась сама, почувствовав нерешительность хозяина. Кучер моргнул. Потом ещё раз. Потёр глаза рукавом. Посмотрел на мою карету, стоящую поперёк дороги, как баррикада. На особняк. Снова на карету.
— Это что такое? — спросил он вслух, обращаясь скорее к воздуху, чем ко мне.