— Это мой наследник!
— Это ребёнок моей дочери!
— Это мой сын!
Маленькая ручка ухватилась за траурную вуаль, и та слетела с моей головы вместе со шляпкой и шпилькой, которая все это держала.
Я увидела, что генерал замер. Сейчас он смотрел на меня. Я стояла перед ним с красными от слез глазами, с бледным лицом, с распухшим носом. Несколько прядей выбились из прически и упали мне на плечи.
Генерал медленно перевел взгляд на портрет моей Лотессы, а потом снова посмотрел на меня. Еще внимательней, чем раньше.
Его руки дрогнули.
— Проклятье… - прошептал генерал.
И впервые за весь вечер мне стало страшно.
Глава 3
«Проклятье…»
Он произнес это не как ругательство. Это слово сорвалось с его губ тихо, почти неслышно, но от него у меня по спине прошел ледяной, липкий страх.
Генерал смотрел на меня так, будто я была не собой. Будто сквозь мои мокрые от слез ресницы, сквозь растрепанные волосы и сползшее с плеч траурное кружево он видел кого-то другого. Призрака. Тень.
Или мою мертвую девочку, с которой мы были очень похожи.
Воздух в зале вдруг стал густым, тяжелым, с привкусом озона и горелой хвои — странный запах, которого раньше не было в этом пропитанном лилиями склепе.
— Сэр? — осторожный голос дворецкого разбил оцепенение.
Генерал моргнул. Опасная, звериная неподвижность в его серых глазах сменилась привычным, безупречным аристократическим холодом. Трещина на его каменном лице затянулась.
— Маркизу проводить, — бросил он, даже не удосужившись посмотреть в мою сторону. Он смотрел на ребенка. На моего драгоценного внука.
Я не сразу поняла, что произошло. Слова повисли в воздухе, абсурдные и чудовищные.
— Что?
— Из дома. Немедленно.
Он говорил таким тоном, словно распоряжался вынести из зала увядший букет или задвинуть шторы.
— Вы не посмеете, — мой голос дрогнул, но я стиснула зубы, заставляя его звучать твердо. — Это дом моей дочери!
— Это мой дом.
— Здесь мой внук!
— Здесь мой сын.
Я рванулась к нему, но пространство между нами внезапно сократилось. Передо мной возникли двое лакеев. Молодые, бледные, в безупречных черных ливреях с серебряной вышивкой герба Моравиа. Они пахли крахмалом, дорогим мылом и животным ужасом. Им очень не хотелось оказаться между мной и своим господином.
— Мадам… — начал старший, протягивая руки.
— Не трогайте меня! — я отшатнулась, но споткнулась о тяжелую складку траурного платья.
Второй лакей мягко, но неумолимо сомкнул руки на моем локте.
Они не схватили меня грубо. Не дернули. Это было бы честнее. Это было бы по-мужски. Но они взяли меня бережно, почти извиняясь, словно я была не оплакивающей мать, не вдова, дважды вдова, похоронившая мужа и дочь, словно я была городской сумасшедшей, которую нужно тихо вынести из парадной, пока она не испортила траурный прием.