Он тихо рассмеялся. Звук вышел хриплым, сухим, лишенным радости. Это был смех человека, который видит абсурд там, где другие видят трагедию.
— Если бы я сам это понимал, маркиза…
Он замолчал, глядя на меня с той самой странной, печальной усмешкой. И добавил, еще тише, почти шепотом, словно признаваясь в собственной беспомощности:
— Если бы все было так просто...
Я стояла, сжимая ткань его мундира до белизны костяшек, и впервые за все это время испугалась не генерала. А собственных мыслей.
Глава 97
Он отвёл меня в комнату, а я старательно гнала из головы странные пугающие мысли.
— Ты просто бредишь, — прошептала я пустой комнате. — Ты должна понимать, что такого быть не может.
Я окончательно успокоила себя ближе к вечеру.
Тело всё ещё помнило судороги, но к вечеру боль отступила, оставив после себя лишь глухую, ноющую слабость, похожую на похмелье.
Я не стала ложиться. Вместо этого, накинув на плечи шаль, я отправилась в детскую.
Слабость никуда не делась, но она больше не приковывала меня к постели. Я опустилась в кресло рядом с колыбелью и осторожно, одной рукой, начала её покачивать. Ритмичное, плавное движение успокаивало лучше любых микстур.
Малыш сладко сопел, смешно морща крошечный носик во сне. Его тёмные ресницы отбрасывали на щёки лёгкие тени.
— Вот ведь упрямец, — тихо улыбнулась я, касаясь пальцем его горячей, пухлой щеки. — Совсем как твой отец.
Будто услышав мои слова, дверь негромко отворилась.
— Надеюсь, это прозвучало как комплимент.
Я обернулась.
Генерал стоял на пороге.
Впервые за всё время я видела его без мундира. На нём была простая тёмная рубашка из тонкого льна, рукава небрежно закатаны до локтей, открывая предплечья с проступающими под кожей венами.
Верхние пуговицы были расстёгнуты. Он выглядел усталым. По-настоящему, глубоко усталым, без той привычной каменной брони, которую он носил при свете дня. Тени под глазами залегли так глубоко, что лицо казалось измождённым.
— Зависит от того, с чьей стороны смотреть, — ответила я, не убирая руки с бортика колыбели.
Он едва заметно усмехнулся. В последнее время это случалось с ним всё чаще, и каждый раз эта усмешка делала его лицо живым, человеческим.
— Почему вы встали с кровати? — В голосе прозвучала строгость.
— Мне уже лучше, — усмехнулась я.
Лагерт подошёл ближе. Несколько секунд он молча смотрел на сына, и я видела, как напрягаются мышцы на его челюсти.
— Через два дня заканчивается срок, — произнёс он негромко. Голос звучал хрипло, словно он долго молчал.
Я нахмурилась, сбиваясь с ритма покачивания.
— Какой срок?