Но я не сделал ни того, ни другого.
Почему?
Я сам не понимал. Внутри шевельнулось что-то темное, скользкое. Любопытство? Или уважение к врагу, который умеет держать удар?
В дверь тихо постучали. Три коротких удара.
— Войдите.
Дверь бесшумно отворилась. Грейвс вошел, ступая так, словно боялся потревожить пыль. Его лицо было маской безупречного спокойствия, но глаза выдавали усталость.
— Простите, сэр… — он опустил голову, избегая смотреть на ребенка у меня на руках. — Телега с мукой не может проехать. Кухня запрашивает инструкции. Повар угрожает уволиться, если не получит ингредиенты для завтрака.
Я посмотрел на сына, который уже начал засыпать, убаюканный ритмом моих шагов.
— Пусть мешки перенесут руками.
Грейвс моргнул.
— Всех двадцать, сэр?
— Если потребуется — тридцать. Пусть лакеи и конюх все перетаскают.
Дворецкий замялся. Он явно ожидал приказа убрать препятствие, а не адаптироваться под него.
— Это всё?
— Да, сэр…
Он уже собирался выйти, развернувшись на каблуках, когда я неожиданно для самого себя спросил:
— Она ела?
Вопрос повис в воздухе, тяжелый и неуместный. Грейвс замер. Медленно повернул голову. Кажется, этот вопрос удивил его сильнее, чем любой приказ сжечь соседнюю деревню. Он изучающе посмотрел на меня, пытаясь понять, нет ли здесь подвоха.
— Да, сэр, — ответил он осторожно. — Хлеб. Сыр. И холодный чай из термоса, который привез кучер.
Холодный.
Я поморщился. Не потому, что пожалел ее. Нет. Жалость — это слабость, которую я вытравил из себя много лет назад, еще до того, как встретил Лотессу.
Я поморщился, потому что человек, который собирается вести долгую войну, не должен совершать подобных глупостей. Холодная пища замедляет реакцию. Холод пробирается в кости, делая движения вялыми. Если она хочет бороться со мной, ей нужно быть острой, как клинок. А она тупела. Становилась уязвимой.
Это бесило.
Глава 22. Дракон
— Свободны.
Дверь закрылась мягко, тихо, чтобы не пугать малыша.
Я снова посмотрел вниз. Дождь усилился, размывая контуры фигуры, сидящей на ступеньках кареты. Она сидела, закутавшись в шаль, которую, судя по всему, ей привезли позже. Промокшая. Упрямая. Совершенно невозможная.
Я слишком хорошо знаю людей. Я командовал тысячами мужчин. Я видел, как ломаются самые стойкие духи под давлением голода, холода и изоляции. Стоит оставить человека без внимания — и он начинает сомневаться в себе. Еще немного — и он ломается, начиная искать оправдания своему поражению.
Именно поэтому я приказал никому не вмешиваться. Не разговаривать. Не спорить. Не уговаривать. Самое тяжелое наказание — равнодушие. Оно быстро разъедает душу.