Он замер.
Я тоже.
Потому что последняя фраза вышла слишком острой.
Но я не пожалела. Ни на миг.
Генерал медленно опустил взгляд на мои руки. Я только тогда поняла, что пальцы дрожат. Сильно. Я сжала их в кулаки, но было поздно. Он заметил. Конечно, заметил. Он вообще, кажется, замечал всё, кроме меня, когда ему это было удобно.
— Вы устали, — хрипло сказал он.
Я рассмеялась. Один раз. Коротко. Некрасиво.
— Не смейте!
Его брови едва заметно сдвинулись.
— Что?
— Не смейте сейчас делать вид, будто проблема во мне, — произнесла я, делая шаг вперёд. — В моей усталости. В моём горе. В моей истерике. В моей подозрительности. В моей «опасности» для вашего сына. Потому что сегодня ночью опасность была не во мне. Она была в вашем доме, генерал. Под вашими правилами. С вашими рекомендациями. С вашим расписанием. С вашим секундомером. С вашим самодовольным «две минуты пятьдесят семь секунд».
Я сделала короткую паузу.
— И если бы меня здесь не оказалось, то неизвестно, чем бы закончилась эта история! Вам просто сложно признать то, что кто-то может быть правым, кроме вас!
На этот раз он не ответил сразу. И это молчание было уже другим. Не игнорированием. Нет. Я увидела, как его челюсть напряглась.
Как пальцы на правой руке медленно сжались. Как в глубине серых глаз мелькнуло что-то тяжёлое, тёмное, почти болезненное. Попала. Наконец-то. Не в гордость. Глубже.
— Доктор, — сказал он глухо, — сейчас будет здесь.
Глава 68
— Я слышала.
— После осмотра ребёнка… — Он замолчал. Впервые за всё время — не потому, что хотел заставить меня ждать.
А потому что ему было трудно договорить.
Я смотрела на него и вдруг поняла, что злость во мне не исчезает. Нет. Она только меняет форму. Становится острее. Точнее. Он не хотел извиняться. Но, кажется, уже понимал, за что должен.
— После осмотра ребёнка, — повторил он, — мы с вами поговорим.
Я прищурилась.
— Это обещание? — скрестила я руки на груди.
— Это необходимость.
— Для вас? — спросила я насмешливо. — Просто я не хочу, чтобы, как только доктор уйдет из дома, смотреть на вашу спину и чувствовать себя предметом мебели!
Он посмотрел мне прямо в глаза.
— Для всех нас.
Я хотела ответить. Правда хотела. Что-нибудь ядовитое. Достойное. Убийственное.
Такое, чтобы у него наконец треснула эта каменная маска, а у слуг хватило сплетен на три поколения вперёд.
Но сверху донёсся тонкий звук. Не плач. Слабое, сонное хныканье.
Мы оба подняли головы. Одновременно. И в этот миг вся моя злость, вся моя гордость, вся моя победа провалились куда-то вниз. Остался только ребёнок. Мой внук. Его сын. Живой.