Что ж, если кому-то стало неловко перед родственниками, это к лучшему.
— Сюда, мадам, — дворецкий Грейвс остановился перед массивной дубовой дверью с бронзовой ручкой в виде львиной морды.
Он толкнул её. Я вошла.
И замерла на пороге.
Проклятье.
Комната оказалась красивой. Не просто красивой — обманчиво, подлой, рассчитанной красотой.
Высокие окна с тяжёлыми портьерами цвета ночного неба выходили в сад, где чернели голые ветви деревьев. На полу лежал толстый, мягкий ковёр, в который хотелось провалиться босыми ногами. У стены — широкая кровать под балдахином из тёмно-синего бархата. В камине, сложённом из серого камня, уже потрескивали дрова, отбрасывая на стены пляшущие тени. На столике у окна ждала ваза с живыми, ещё не увядшими белыми розами.
Не роскошь напоказ. Не демонстрация власти.
Настоящий уют. Тот, который создают для дорогого гостя. Для того, чьё возвращение ждали.
И это раздражало меня сильнее, чем если бы генерал поселил меня в чулане с пауками. Потому что чулан — это честно. Чулан — это война. А эта комната была хитростью. Мягкой, тёплой, с ядом внутри, как те яблоки, которыми кормили предателей в старых балладах.
Я прижала к себе сборник стихов, мрачно осматривая комнату.
— Здесь какая-то ошибка, — произнесла я, не сходя с места. Голос прозвучал глухо, словно вата.
— Нет, мадам, — послышался голос позади меня.
— Меня должны были поселить в башне, — усмехнулась я.
— Простите? — переспросил дворецкий. — У нас нет башни…
— В сырой.
— Простите, но у нас нет сырой башни… — Грейвс был в замешательстве.
— Без окон, — мрачно выдохнула я, положив на столик свою книгу. Мимо зеркала я прошла, не глядя. Зачем портить себе настроение видом уставшей, лохматой тетки? Совершенно незачем. Поэтому зеркало подождет до лучших времен.
Грейвс моргнул.
— Желательно с крысами, — добавила я. — И с одним матрасом, набитым соломой, которая давно не менялась.
Дворецкий помолчал. Его безупречное лицо дрогнуло — едва заметно, в районе левого глаза.
— Его светлость не упоминал крыс, мадам.
Глава 29
Я тяжело вздохнула, чувствуя, как к вискам приливает тупая боль. Ну конечно. Даже нормально возмутиться не получается. Этот дом не даёт мне ни одной зацепки. Ни одной щели, за которую можно ухватиться гневом.
— Где ребёнок? — спросила я, и голос снова стал чужим. Плоским.
— Маленький господин находится в детской, на втором этаже.
— Я хочу его увидеть. Сейчас же! — прошептала я, снова пройдя мимо зеркала и стараясь в него не заглядывать.
— Разумеется, мадам.
Я замерла. Рука, уже потянувшаяся к тяжёлой золотой броши на воротнике, застыла в воздухе.