— Ты счастлива? Все в порядке? — с тревогой спрашивала я, не понимая, что случилось.
— Конечно, мама.
Коротко. Правильно. Безупречно.
Как если бы она репетировала эти ответы перед зеркалом. Как если бы рядом стоял кто-то, кто учил её, что говорить матери, а что — нет.
Глава 39
Я нахмурилась, и вода в ванне чуть выплеснулась от моего движения.
Почему раньше мне это не казалось странным? Почему я решила, что это просто замужество? Что все дочери однажды отдаляются, что это закон природы, как приливы и отливы? Почему я утешала себя, что она занята, что у неё свой дом, свой муж, свои заботы?
А если дело было не в этом?
Если что-то происходило?
Что-то, чего я не заметила. Что-то, от чего она пряталась за короткими, вежливыми фразами. Что-то, из-за чего она перестала присылать мне свои рисунки — она ведь рисовала, когда была расстроена, и прятала эти рисунки в конверты, чтобы я не видела слёз на бумаге.
Горничная помогла мне выбраться из ванны. На плечи легла чистая, тёплая накидка из мягкого хлопка — чужая, не моя. Даже запах был чужим — лаванда и что-то ещё, едва уловимое, вроде бы чистое, но не родное.
Всё здесь было чужим.
Дом. Комната. Временная одежда, которую мне принесут вместо моего пыльного платья. Постель, в которой я буду спать. Зеркало, в котором я буду видеть себя.
Только ребёнок был моим.
И память о Лотессе.
И даже эта память теперь казалась мне зыбкой, ненадёжной, как старая карта, на которой давно изменились берега.
— Мадам, вам принести ужин? — Горничная заглядывала в лицо, словно боялась, что я снова рассыплюсь.
Я покачала головой.
— Нет. Спасибо, — прошептала я, чувствуя, что мне кусок в горло не лезет.
— Как скажете, — кивнула горничная, не настаивая. — Но, может, все-таки поедите? Господин велел вас накормить.
Девушка виновато опустила глаза, и я увидела, как дрожат её ресницы. Бедняжка. Ей, наверное, сказали: «Не перечьте ей, она в горе, она может укусить».
Я невольно усмехнулась. Криво, горько.
Ах, конечно! Вспомнил о гостеприимстве. Забавно это видеть.
Меня можно не подпускать к ребёнку. Можно ненавидеть. Можно считать чудовищем, которое издевалось над собственной дочерью. Можно запирать в восточном крыле, как опасную душевнобольную.
Но голодной оставить нельзя.
Генерал Моравиа был удивительно, до бешенства раздражающим человеком. Он не умел быть просто врагом. В нём всегда было что-то ещё — забота, спрятанная за приказами, внимание, замаскированное под контроль. И это сводило меня с ума сильнее, чем его холод.
— Хорошо. Принесите что-нибудь лёгкое. Суп. Хлеб. Что угодно.