Горничная просияла — по-настоящему, по-детски — и убежала, прижимая к груди пустой поднос.
А я подошла к окну.
Во дворе уже сгущались сумерки. Небо было серо-лиловым, с багровыми полосами там, где садилось солнце. В окнах дома зажигались огни — один за другим, тёплые, жёлтые, живые. Где-то там, в одном из этих окон, сейчас находился мой внук. Маленький мальчик с тёмными волосами и сжатым кулачком, из-за которого мы с генералом были готовы перегрызть друг другу глотки.
Глава 40
А где-то там, в этом же доме, осталась правда. О том, что произошло между мной и дочерью за последний год, пока я была слепа от собственной любви и гордости.
Я резко повернулась от окна.
Нет.
Так дальше нельзя.
Я могу сколько угодно сидеть в этой красивой комнате, пить тёплый суп, спать в чистой постели. Могу сколько угодно воевать за право видеть ребёнка. Но всё это будет бессмысленно, пока я не пойму одного.
Мне нужны ответы.
Настоящие.
Не слова генерала, сказанные в пылу ссоры. Не мои собственные воспоминания, которые теперь казались мне ненадёжными, как сон. Не слухи, не догадки, не домыслы.
Мне нужны факты. Я должна понять, когда изменились письма.
Бумага. Чернила. Почерк моей дочери.
Я подошла к стене, где висел маленький бронзовый колокольчик с шёлковым шнуром, и дёрнула за него. Звук был тихим, но где-то в глубине дома, знала я, его услышат.
Через минуту на пороге появился Грейвс.
Разумеется. Словно ждал за дверью, прислонившись к стене, с блокнотом в руках. Безупречный, как всегда, — ни одной складки на фраке, ни одного волоска, выбившегося из причёски. Только глаза выдавали — красноватые, усталые, как у человека, который тоже не спал несколько ночей.
— Мадам, чем могу быть вам полезен? — спросил он.
— В моем возрасте тёплый плед полезней мужчины, — пошутила я, видя, как дворецкий слегка улыбнулся моей шутке. — Отправьте человека в моё поместье. Немедленно.
— Конечно, мадам.
— Мне нужны мои вещи, — задумалась я.
— Всё привезут, мадам.
— Все платья. Тёплые. Повседневные. Не только траур.
— Да, мадам.
— И все личные бумаги. Шкатулку с левого туалетного столика. Скажите слугам, они всё отдадут. Они знают эту шкатулку.
Дворецкий кивнул, делая пометки в блокноте. Перо скрипело по бумаге — тихо, но в этой тишине казалось оглушительным.
Я помедлила.
Сердце вдруг забилось чаще. Я почувствовала, как к горлу подступает что-то острое, горячее. Но заставила себя говорить ровно.
— И письма моей дочери.
Грейвс впервые поднял глаза. Встретился со мной взглядом — и я увидела в его глазах не удивление. Понимание. Он понял, что я имею в виду. Не те вежливые записки, которые я получала в последние месяцы. А все. Те, что хранились в шкатулке. Те, что она писала мне до замужества. Те, что писала, будучи здесь, в этом доме. Те, что, может быть, она писала кому-то ещё.