Передо мной стояла измученная мать.
И именно это пугало.
Потому что я слишком хорошо помнил другое лицо.
Лотесса.
Такая же растрёпанная после долгой дороги из её родового поместья — в тот последний раз, когда она приехала ко мне, уже беременная, уже с этим страхом в глазах, который я тогда принял за усталость. Без украшений. Без привычной улыбки хозяйки герцогского дома. Только женщина. Совсем молодая. Совсем сломленная.
Я резко оборвал собственную мысль.
Зубы сцепились так, что заныла скула. Внутри, где-то под рёбрами, шевельнулось что-то тяжёлое, горячее, похожее на дым. Моя вторая кожа — та, что жила под мундиром, под выправкой, под годами контроля — напряглась, почувствовав опасность. Не внешнюю. Внутреннюю.
Мать и дочь.
Конечно.
Одни и те же черты. Один и тот же изгиб губ, когда они думают, что никто не смотрит. Одна и та же привычка прижимать ладонь к груди, когда сердце бьётся слишком громко.
Память любит дурные шутки. Особенно когда человек слишком долго смотрит на лица умерших. Особенно когда человек — не человек. Особенно когда в твоих венах течёт не только кровь, но и что-то более старое, более голодное, что помнит всё и никогда не прощает.
Я сильнее сжал секундомер.
Глава 42. Дракон
Холодный металл неприятно впился в ладонь, вдавившись в кожу до отпечатка. Серебро было старым, родовым, с гравировкой, которую я знал наизусть — дракон, кусающий собственный хвост. Бесконечность. Круг, из которого нет выхода. Я носил эти часы с восемнадцати лет, с того дня, когда отец показал мне, на что я способен, когда перестал прятать свою природу. С тех пор я отсчитывал ими всё: время до атаки, время до отступления, время до смерти врага.
Десять минут.
Я сам назначил это время. Когда Грейвс спросил, сколько разрешить маркизе быть с ребёнком, я не задумался. Десять. Больше рядом с ребенком я не собираюсь терпеть эту ужасную женщину.
Я решил, что их достаточно, чтобы увидеть ребёнка.
Недостаточно, чтобы привыкнуть. Недостаточно, чтобы начать считать его своим. Недостаточно, чтобы маркиза успела почувствовать себя здесь дома.
Стрелка приближалась к отметке.
Я слышал её тиканье. Оно было громче, чем должно было быть — громче камина, громче дыхания ребёнка, громче моего собственного сердца, которое, к моему глубокому раздражению, билось ровно и спокойно. Слишком спокойно для человека, который умел предчувствовать опасность задолго до того, как она наступит.
Маркиза молча гладила ребенка.
Она что-то говорила шёпотом, почти беззвучно, и её голос был таким тихим, что я, с моим слухом, который позволял мне слышать сердцебиение мыши за стеной, всё равно не мог разобрать ни одной фразы. Но я видел, как двигаются её губы. Видел, как она иногда замирает, подбирая слово. Видел, как её пальцы — те самые, которые я считал пальцами тирана — осторожно, почти благоговейно, касались края одеяла, не смея поднять выше.