— Хорошо.
Я прижала тетрадь к груди и пошла к двери. Каждый шаг давался с трудом, словно я несла не тонкую книжечку, а весь вес своего горя, своего непонимания, своей вины.
За порогом коридор казался бесконечным. Тусклый свет настенных светильников падал на ковёр, создавая длинные, дрожащие тени. Я шла, не чувствуя пола под ногами, слыша только биение собственного сердца и шорох бумаги в руках.
Кто?
Кто мог иметь такой доступ к Лотессе? Кто мог говорить с ней так, что она поверила? Кто мог превратить мать в чудовище в глазах собственной дочери?
Кое-как я дошла до комнаты, открыла дверь и увидела на столе листок.
Недомогание. Письма до и после.
Лотти не поверила бы постороннему человеку. Она сама мне говорила, что «говорить они могут всё что угодно!». Особенно, когда кто-то пустил сплетню, что у нее под юбкой кривые ноги. Так что Лотти не верила слухам.
Значит, это не слухи. Это кто-то, кому Лотти доверяла.
Глава 100
Я медленно села на край кровати, не выпуская тетрадь из рук. Бумага была шершавой, тёплой от моих пальцев. Комната вокруг словно сузилась, стены придвинулись ближе, давя на виски. Воздух стал тяжёлым, пахнущим старыми духами и пылью, которые въелись в ткани за эти месяцы тишины.
Нет.
Я перечитала строки ещё раз. Буквы плясали перед глазами, размываясь от жгучих слёз, но смысл оставался кристально ясным. Лотти писала о ревности. О страхе. О том, что я — чудовище.
Она доверяла тому, кто сказал ей это.
Я замерла, чувствуя, как внутри что-то холодное и острое скользнуло под рёбра.
Она никогда не поверила бы случайному человеку.
Она не поверила бы прислуге.
Не поверила бы соседке, с которой вежливо пила чай и ни о чём не говорила по существу.
Не поверила бы анонимному письму, которые она презирала с тех пор, как в пятнадцать лет получила первое и сразу показала мне, фыркая от возмущения.
Значит, тот, кто это сказал, был для нее авторитетом.
Кто?
Я закрыла глаза, чувствуя, как виски начинают пульсировать тупой, ноющей болью. Кто вообще мог говорить с ней без свидетелей? Кто мог приходить настолько часто, что его появление не вызывало вопросов? Кто мог сидеть с ней часами, пока я была за в своём поместье, получая короткие, сухие письма?
Кто подогревал в ней ревность?
Воспоминания вспыхнули в голове, острые и болезненные. Лёгкое недомогание в феврале.
Доктор.
Он приходил всё чаще.
Сначала раз в месяц. Потом каждую неделю. Потом почти каждый день. Все привыкли. Никого уже не удивляло, что семейный врач подолгу остаётся с Лотти наедине.
Он осматривал её, разговаривал с ней, успокаивал.