— Все письма? — переспросил он тихо.
— Все. Каждое. От первого до последнего. Спросите у моего дворецкого. Он знает, в каком ящике стола они лежат. Пусть их привезут, — кивнула я.
— Хорошо, мадам.
Он уже собирался уйти. Но я остановила его.
— И ещё.
— Да, мадам?
— Согласуйте завтрашний визит к ребенку с генералом, — попросила я. — Так сказать, заранее.
Он слегка поклонился — не холодно, не формально, а так, как кланяются человеку, которого уважают, даже если боятся.
— Я передам ему лично, мадам. Как только он даст ответ, я тут же сообщу его вам.
Дверь закрылась за ним. Мягко, беззвучно.
Я снова осталась одна.
Но теперь тишина была другой. Не оглушающей, не давящей. А напряжённой, заряженной томительным ожиданием.
И впервые за всё время я поняла, что ищу уже не способ попасть к внуку. Не способ выиграть войну у генерала. Не способ доказать, что я имею право быть рядом с ребёнком.
Я ищу ответ на другой вопрос.
Тот, от которого у меня стынет кровь и дрожат руки, хотя в комнате тепло.
Почему моя дочь решила, что я чудовище?
И — что ещё страшнее — была ли она права?
Глава 41. Дракон
Я смотрел на маркизу, которая склонилась к ребенку.
Не потому, что хотел. Потому что не мог перестать.
Она стояла у колыбели, склонившись над мальчиком так, будто её тело помнило этот наклон — тысячи раз, годами, до того как память стала болью. Ветер, ворвавшийся в приоткрытую дверь детской, растрепал её причёску. Несколько влажных прядей — от пара после ванны, от дождя, от всего, что она пережила за эти дни — выбились и прилипли к виску тёмной, неровной линией.
Она даже не заметила.
Не до того.
Она вообще перестала замечать всё вокруг. Мир сузился до колыбели, до крошечного существа внутри, до её собственных рук, которые дрожали, но не смели коснуться.
Без шляпы. Без вуали. Без драгоценностей, которые, я был уверен, она обожала. Без той холодной, аристократической сдержанности, которую я привык видеть в ней с первого дня — с того самого проклятого дня в зале, когда она устроила истерику.
Я вдруг поймал себя на странном, почти тошнотворном ощущении.
Она выглядела моложе.
Я знал, сколько ей лет. Тридцать восемь. Я проверял это в документах, когда готовился к её первому визиту — ещё тогда, когда Лотесса была жива, когда я ещё верил, что смогу защитить её от всего. От всех. Включая собственную мать.
Она была матерью Лотессы. Она не могла выглядеть моложе собственной дочери. Это противоречило природе, здравому смыслу, самому устройству мира.
Но сейчас — в этом янтарном свете камина, с этими растрёпанными волосами, с этими руками, которые не знали, куда себя деть, — передо мной стояла не маркиза. Не та женщина, которую я привык считать виновницей всех несчастий моей жены. Не та, чьи письма я сжигал, не читая, потому что Лотесса просила. Не та, чьё имя Лотесса шептала с таким ужасом, что мне хотелось заткнуть ей рот и никогда больше не слышать этого имени.