— Потому что ты опять полезла в неё раньше времени? — спрашивала я, глядя на мое солнышко.
— А если она остынет? — в голосе дочери столько серьезности.
— Тогда мы подогреем.
— А если совсем остынет?
— Тогда я куплю новую воду. У торговца на рынке. Скажу: дайте мне самую горячую, какую только можете найти, — шутила я, видя, как она улыбается.
Она смеялась. Звонко, задыхаясь, плюхаясь по воде ладошками, так что брызги летели до самого потолка. Она была такой настоящий, такой живой. Я помнила, как пахла её мокрая кожа — молоком, детским мылом и чем-то неуловимым, что бывает только у маленьких детей. Запахом, который нельзя купить, нельзя подделать, нельзя забыть.
У меня защипало в глазах. Вода в ванне вдруг стала мутной, расплывчатой.
Я резко открыла глаза.
Пустая купальня. Мраморные стены. Пар. Тишина, в которой слышно только, как капает вода с бронзового крана.
И никакой Лотессы.
Никогда больше не будет.
Горничная осторожно мыла мне волосы — мягкими, уверенными движениями, не спрашивая разрешения. Её пальцы массировали кожу головы, и я почти не замечала её прикосновений. Потому что мысли были далеко. Слишком далеко.
Последний год. Последние письма. Последние встречи.
Когда всё изменилось?
Когда?
Я попыталась вспомнить. И вдруг поняла, что не могу. Словно кто-то постепенно стирал мою дочь. По кусочку. По маленькому кусочку. Как художник, который берёт мягкую тряпку и проводит по ещё не высохшей акварели — и краски расплываются, теряют контур, превращаются в блёклое пятно.
Сначала исчезли длинные письма. Те, в которых она описывала каждую мелочь — как пахнет сад после дождя, какую книгу читает, как смеялся Лагерт, когда она рассказывала ему про свою новую шляпку. Потом визиты стали короче. Раньше она приезжала на неделю, оставалась ночевать, утром мы пили кофе в постели. Потом — на день. Потом только на обед.
Потом исчезли разговоры, откровения, тепло.
Раньше она могла часами сидеть со мной возле камина, поджав ноги, с чашкой чая в руках. Рассказывать о пустяках. Смеяться над глупыми соседками. Жаловаться на мужа — не со зла, а так, как жалуются все жёны, — с любовью, с иронией, с той особой интонацией, которая означает: всё хорошо, просто нужно выговориться.
А потом...
Потом всё стало другим. Чужим. Холодным. Отстраненным.
— Как ты себя чувствуешь, мамочка? — ее голос звучал ровно, без единой искорки тепла.
— Хорошо, — вздохнула я, понимая, что это не моя дочь. Кто-то другой.
— Когда приедешь? — спрашивала я, чувствуя, как под ребрами бьется надежда.
— Пока не знаю. Напишу.
Ее тон. Ее выражение лица. Она разговаривала со мной с безукоризненной вежливостью. Но я чувствовала эту холодную стену.