Потом поставила флягу на край столика, полезла в карман передника и достала тонкую веточку мяты. Сунула в рот. Стала тщательно жевать. Медленно. Сосредоточенно. Словно заметала следы.
Зелёная веточка между её зубами стала символом всей этой грязной, бытовой подлости.
У меня скрутило живот. Я уже не видела детскую. Не видела камин. Не видела её белоснежный чепец. Только эту мяту. Маленькую хитрость, от которой хотелось кричать и ломать мебель.
Ноэлия снова взяла флягу. Подошла к колыбели.
— Ну же, мой хороший, — ласково прошептала она, и этот контраст между словами и действием был невыносим. — Совсем чуть-чуть. Чтобы поспал. Чтобы никого не тревожил. Ты же у меня умница.
Она не капала грубо. Не лила. Нет. Она делала всё так осторожно, с такой материнской заботой, что от этого становилось ещё страшнее. Смочила кончик пальца. Коснулась губ ребёнка. Малыш слабо пошевелился во сне, и это движение, это бессознательное принятие отравы, разбило последние остатки моих сомнений.
— Вот так, — проворковала она. — Вот так. Ещё капельку.
В следующий миг шкаф рядом со мной словно разорвался. Дверца распахнулась с таким ударом, что петли жалобно заскрипели, а я едва не вскрикнула, хватаясь за косяк.
Лагерт вышел не как человек. Как буря. Как огонь, которому наконец дали воздух. Тяжёлая ткань мундира прошелестела, когда он шагнул в комнату, и этот звук был громче любого крика.
Ноэлия обернулась. На её лице ещё держалась улыбка, застывшая, нелепая маска доброты. Она не сразу поняла. Не успела.
Фляга выскользнула из её пальцев, ударилась о край колыбели и упала внутрь, расплескав тёмную жидкость по белому кружеву. Запах рома ударил в комнату сразу. Тяжёлый. Сладкий. Удушливый. Жжёный сахар. Патока. Грязная человеческая подлость, которая теперь висела в воздухе, как туман.
— Что ты творишь? — произнёс генерал.
Не крикнул. И от этого стало страшнее. Я впервые услышала его таким. Голос был низким, двойным, вибрирующим где-то в самой глубине грудной клетки, будто под человеческими словами шевельнулось что-то огромное и древнее. Это был звук, который нельзя было игнорировать. Звук, от которого дрожали кости.
Ноэлия отступила на шаг. Потом ещё. Лицо её исказилось, маска сползла, обнажая липкий, животный страх. — Господин... Я...
— Что. Ты. Творишь?
Теперь он рявкнул. Так, что стёкла в окнах дрогнули, а пыль посыпалась с балдахина. Ноэлия всхлипнула и вжалась спиной в столик. Фарфоровая кружка жалобно звякнула, когда её локоть задел край.
Лагерт шагнул к колыбели.
Я, всё ещё стоя в шкафу, впервые увидела его по-настоящему в гневе. И мне стало страшно. Не за себя. За неё. Потому что человек так смотреть не мог.