— Я решил, что так будет лучше. Тем более, что кормилица настояла на этой комнате. Она сказала, что здесь светлее.
Эта комната мне тоже не нравилась. Пустая, унылая, совершенно неподходящая для ребенка. Но, отдать должное, светлая.
У окна стояло широкое кресло, и там тихо, мерно покачивалась женщина.
А у неё на руках...
— Малыш... — выдохнула я. Я даже не заметила, как это слово сорвалось с губ.
Он повернул голову на звук моего голоса. Тёмные, ещё мутные глазки сфокусировались на мне. И вдруг он смешно, по-стариковски сморщил нос.
Я сразу подошла ближе, забывая обо всём на свете.
Новая кормилица поднялась мне навстречу. Совсем не такая, как прежняя, с её фарфоровым лицом и идеальным чепцом.
Эта женщина была невысокой, полной, лет сорока пяти. У неё были большие, натруженные руки с короткими пальцами и простое, открытое лицо. Добрые серые глаза смотрели на меня с теплотой и спокойствием. Такими женщинами пугают детей в сказках, но именно они умеют одним взглядом успокоить плачущего младенца. И почему-то им сразу веришь.
— Доброе утро, госпожа, — сказала она мягко, с лёгкой хрипотцой. Сразу было видно, что к этикету и лести она не была приучена. «Деревенская», — подумала я. Это хорошо.
— Доброе... — пробормотала я. Я почти не слышала собственного голоса, потому что уже осторожно, дрожащими руками брала малыша у неё из рук.
— Здравствуй, мое солнышко... — с нежностью прошептала я, глядя в его личико.
Он внимательно, с нескрываемым любопытством посмотрел на меня. Потом вдруг протянул крошечную ручку и ухватился пальчиками за кружево моего рукава. Маленькие пальчики неожиданно оказались удивительно сильными.
И всё. Моё сердце окончательно, бесповоротно капитулировало.
— Ах ты мой хороший... — всхлипнула я, прижимая его к себе и покрывая поцелуями.
Он пах молоком. Тёплой, живой кожей. И чем-то удивительно родным, что не поддавалось описанию. Наверное... детством.
— Ночью покричал немного, — сказала кормилица, поправляя край одеяла. — Но это даже хорошо.
Я сразу подняла голову, чувствуя, как внутри снова напрягается струна.
— Хорошо?
Она улыбнулась, и в уголках её глаз собрались лучики морщин.
— Конечно. Шустрый мальчик. Таким и должен быть. Мой старший тоже покоя никому не давал, кричал так, что окна дрожали. Теперь кузнецом работает. Здоровенный вырос, подкову голыми руками гнёт.
Она сказала это с такой гордостью, что я невольно улыбнулась, чувствуя, как тяжёлый камень в груди слегка сдвигается.
— Значит, крики ребенка для вас нормально? — спросила я, прикидываясь дурочкой.
— Ещё как. Если ребёнок спит сутками, тихий да спокойный — вот тогда начинай переживать да молиться. А этот... — она ласково, с настоящей, не показной нежностью посмотрела на малыша. — Этот жить любит.