Я повернулась к ней и протянула руки.
В одной — небольшая деревянная лошадка, расписанная вручную, с гривой из настоящей нити. В другой — тряпичная кукла в ситцевом платье, сшитая так любовно, что даже глаза из бусин казались живыми.
— Это вашим детям.
Джесса испуганно замотала головой, отступая на полшага. Пелёнки в её руках зашуршали.
— Нет, госпожа... Я не могу...
— Берите.
— Но мне не полагается... Это же...
— Это приказ, Джесса, — произнесла я мягко, но так, как говорят женщины моего положения, когда отказ не принимается.
Она вдруг расплакалась. Тихо, беззвучно, как плачут люди, привыкшие не показывать слёз. Крупные капли покатились по её румяным щекам, оставляя влажные дорожки.
— Спасибо... — прошептала она, и голос её дрогнул так, что у меня внутри что-то болезненно сжалось.
— Передайте им, что это подарок. Не от маркизы. От человека, который знает, как тяжело растить детей. И как страшно их терять.
Она осторожно, обеими руками, прижала игрушки к груди, словно это были не деревянные фигурки, а хрупкие, бесценные сокровища. Кукла выглядывала из-за сгиба её локтя, глядя на мир бусинными глазами.
— Передам, госпожа. Обязательно.
Она ушла, и я проводила её взглядом. Широкая спина, простой ситцевый платок на голове, натруженные руки, прижимающие к сердцу чужую щедрость. Женщина, которая потеряла сына и решила отдавать своё молоко чужим детям, потому что тело не спрашивает разрешения у горя.
Когда всё было закончено и слуги разошлись, ко мне подошёл Грейвс. Он ступал так тихо, что я заметила его только в момент, когда он заговорил:
— Маркиза...
Я вопросительно посмотрела на него, смахивая с подола невидимую пылинку.
— Его светлость скоро вернётся из штаба, — произнёс он ровным тоном, но я уловила подтекст. — Думаю... будет лучше, если первое впечатление от этих перемен он получит самостоятельно. Без... предварительных объяснений.
Я улыбнулась. Уголок рта дрогнул сам, без моего разрешения.
— Боитесь за меня, Грейвс?
Старик не моргнул.
— За генерала, маркиза.
Я рассмеялась. По-настоящему. Звук вышел хриплым, немного ломаным после стольких дней молчания и слёз, но это был смех. Живой. Тёплый. И всё-таки я ушла, подчинившись немой просьбе, скрытой за безупречной вежливостью.
Вернувшись в свою комнату, я достала со стола пузырёк с лекарством. Тёмная жидкость булькнула за стеклом, когда я покрутила его в руках. Горькая полынь, ржавое железо, привкус поражения.
— Маленькая капризная девочка... — пробормотала я своему отражению в тёмном стекле. — Послушная девочка, которая ест суп, пьёт гадость и покупает игрушки внуку, которого ей разрешают видеть по расписанию.