— И не спорь, — продолжила герцогиня, подходя ближе.
— Ба... — начал он, и голос его прозвучал хрипло, почти жалобно.
— Не спорь.
— Но...
— Лагерт.
Она посмотрела на него так, как умеют смотреть только бабушки и матери. В этом взгляде не было ни капли высокомерия, только бесконечная, всезнающая любовь и усталость от сорока лет попыток пробить эту броню.
— Ты уже взрослый мужчина, генерал. Поэтому перестань вести себя как пятилетний ребёнок.
За её спиной Грейвс едва заметно кашлянул, пряча лицо в воротник. Предатель.
Я отвернулась к окну, потому что ещё немного — и я рассмеюсь прямо в лицо этому невозможному человеку. Плечи тряслись, губы кусались до боли, чтобы сохранить хоть какое-то подобие достоинства.
Эвриклея уже шла к двери. Проходя мимо меня, она остановилась на мгновение. Тихо, так, что услышала только я, сказала:
— Не уступайте ему.
Я удивлённо подняла глаза. В её светлых, мудрых глазах плясали озорные искорки. Она едва заметно подмигнула мне — жест, совершенно недопустимый для герцогини, но абсолютно естественный для женщины, которая только что поставила на место дракона. И вышла.
За ней, ступая тяжело и мерно, ушёл Хальдор. Проходя мимо колыбели, он остановился. Положил свою огромную, тяжёлую ладонь на плечо Лагерта — не для того, чтобы проверить крепость, а просто чтобы почувствовать тепло.
— Угу, — произнёс он тихо, обращаясь то ли к нему, то ли к самому себе. И тоже вышел.
В этот момент Лагерт бросил на меня удивленный взгляд. Словно это «угу» касалось меня. Интересно, что он сказал? Жаль, что Эвриклея уже ушла.
— Но ведь… — начал было Лагерт, резко переводя взгляд с меня на дедушку.
— Угу! — многозначительно заметил Хальдор. И сам посмотрел на меня.
О чем они? Что это все значит? Мне срочно нужен переводчик с «угу» на понятный язык.
Дверь закрылась. Мягко, оставляя нас вдвоём с Лагертом в этой странной, новой тишине.
Тишина длилась очень долго... Я смотрела на него. На его широкую спину, на идеально сидящий мундир, на то, как неподвижно он замер, словно статуя, которую только что одурачили собственные родители.
Потом я не выдержала.
— Значит... — начала я, и мой голос прозвучал слишком громко в этой тишине.
Он молчал. Не обернулся.
— Плюшевый медведь?
Тишина стала гуще. Ой, кажется, я нащупала ниточку.
— Двадцать четыре? — уточнила я, едва сдерживая улыбку и вспоминая слова Эвриклеи.
Я обошла его и заглянула в его лицо, тщательно стягивая губы в трубочку.
Он тяжело закрыл глаза. Веки дрогнули. Спина осталась прямой, но в этой неподвижности теперь читалось не величие, а мольба.