Я уже почти ничего не видела. Перед глазами плыли серые пятна, звуки доносились словно из-под воды. Только чувствовала, как меня куда-то несут. Твёрдая грудь под щекой. Запах табака, мороза и того самого дымного, терпкого аромата, который теперь ассоциировался с ним.
— Поставьте... — слабо выдохнула я, пытаясь собраться, заставить тело слушаться. — Я сама дойду!
— Нет.
Его ответ был коротким. Окончательным.
— Я сама... — прошептала я, чувствуя, как стыд жжёт лицо сильнее боли. Быть слабой. Быть беспомощной. Быть той, кого нужно носить.
— Не сегодня, — твёрдо произнёс генерал.
Я закрыла глаза. Боль накатывала волнами, каждая новая сильнее предыдущей. Раскалённые иглы пронзали внутренности, напоминая о том, что организм помнит каждое предательство. Помнит яд. Помнит месяцы агонии, которые пришлось пережить, чтобы остаться живой.
— Что с вами?
Его голос стал тише. Ближе.
— Приступ... — выдавила я сквозь зубы, стараясь не закричать.
— Какой ещё приступ?
— Такое... бывает... иногда... — Каждый вдох отдавался раскалённой иглой где-то глубоко под рёбрами, заставляя мышцы спазмироваться. — Отголосок старой магии яда… Доктор так… сказал…
Он резко остановился возле моей комнаты. Дверь распахнулась сама собой — Грейвс, видимо, ждал именно этого момента или просто обладал даром появляться там, где его присутствие необходимо.
— Доктора Эмиха. Сейчас же!
Приказ прозвучал тихо, но в нём было столько абсолютной власти, что дворецкий исчез мгновенно, даже не задав вопросов.
— Не надо... — прошептала я, цепляясь за лацкан его мундира. Пальцы были ледяными, дрожащими. — Он скажет... что приступ... Посидит... Поговорит... Ничего нового… Этот приступ… Его никак нельзя… убрать…
— А если всё-таки нет? — В его вопросе не было сомнения. Только глухая, тяжёлая уверенность.
Я устало прикрыла глаза. Темнота за веками пульсировала красным.
— Мне просто... нужно... полежать... Несколько часов... И всё пройдёт… Пережить…
Он ничего не ответил. Только ещё крепче прижал меня к себе. Его рука, широкая и горячая, легла мне под спину, поддерживая, оберегая от каждого толчка шагов.
И почему-то именно в этот момент, когда боль разрывала меня на части, когда я была слабее младенца, которого только что держала на руках, мне впервые стало спокойно.
Не потому что боль ушла. Она никуда не делась.
А потому что рядом был тот, кто не спрашивал «почему».
Кто не говорил «терпи».
Кто просто нёс меня через этот ад, принимая мою слабость как факт, не требующий оправданий. Как будто моя боль была такой же частью его мира, как и его собственная.