Он опустил меня на кровать не как опускают обычно, чтобы сбросить ношу с себя, а как нечто хрупкое, бесценное.
Подушка приняла голову. Прохладная простыня коснулась щёк. Но он не ушёл. Стоял рядом, нависая тёмной тенью, и смотрел на меня так, будто мог силой воли остановить эту боль.
— Дыши, — тихо сказал он. Не приказ. Просьба. Мольба.
И я дышала. Сквозь жар. Сквозь слёзы. Сквозь страх.
— Ты могла бы предупредить! — прорычал он.
Голос сорвался на низкую, вибрирующую ноту, от которой задрожало стекло в окне. Воздух в комнате мгновенно накалился, пахнущий озоном и раскалённым металлом.
— Я... же не уронила... ребёнка... — простонала я, стискивая зубы. Тело всё ещё дрожало мелкой, противной дрожью, а в висках пульсировала тупая боль. Я лежала на кровати, чувствуя, как простыни и платье липнут к холодной, вспотевшей коже.
— Да дело не в ребёнке!
Я с трудом приоткрыла глаза. Он стоял возле кровати, и впервые за всё время нашего знакомства его безупречная, ледяная выдержка дала глубокую, страшную трещину. Пальцы были сжаты в кулаки так сильно, что побелели костяшки, а кожа на предплечьях местами пошла мелкой, тёмной рябью — чешуя. Он даже не замечал этого.
— Дело совсем не в ребёнке, — повторил он, и в его тоне было столько подавленной, первобытной ярости, что мне захотелось вжаться в матрас.
Я смотрела на него, пытаясь сквозь пелену слабости понять, что происходит.
— Тогда... в чём? — выдохнула я.
Он молчал. Долго. Слишком долго. Грудь его тяжело вздымалась, а в серых глазах плескался такой шторм, что я невольно отвела взгляд. Будто он сам спорил с собой.
Потом он резко отвернулся к окну, тяжело опираясь руками о подоконник.
— Когда ты переступила порог моего дома... — начал он, и слова давались ему тяжелее любого военного приказа. Голос звучал глухо, с хрипотцой. — ...я стал отвечать и за тебя.
Я невольно усмехнулась сквозь боль. Сухой, ломаный звук.
— Можешь положить эту ответственность на столик... — прошептала я, кивая на тумбочку. — Рядом с пузырьком лекарства. Когда приступ закончится — заберу.
Он резко обернулся. Движение было таким стремительным, что я вздрогнула.
— Ты не понимаешь.
— Тогда объясни, — я попыталась приподняться на локтях, но силы снова покинули меня, и я бессильно откинулась на подушки.
Он смотрел прямо на меня. И в этом взгляде не было привычного высокомерия или расчёта. Так смотрят люди, которые сами до смерти испугались собственного страха.
— Несколько минут назад... — его голос стал тише, почти интимным, отчего по спине пробежал холод. — ...ты начала падать.